Цветок из иного мира

Чтобы не видеть солнце

Резкий стук дерева о дерево доносился из сада, нарушая осеннюю тишину моего кабинета. Я стоял у высокого окна, в полумраке, за стеклом, которое отделяло меня от них. От жизни. Внизу Элизия сосредоточенно отрабатывала удар за ударом. Солнце золотило ее рыжие волосы – ее волосы. Каждый взгляд на дочь был ударом по незаживающей ране, живым напоминанием о том, что я потерял. И самым страшным было то, что в эти редкие мгновения, как сейчас, когда она смеялась, толкая Каэла плечом, я видел в ней не убийцу, а ее. И это ранило больнее всего.

— Не замахивайся так широко! — слышался голос Каэла, моего старшего сына. Он расхаживал рядом, как тренер на арене. — Быстрее! Рукоять крепче! Представь, что это не чучело, а голова Дэвида.

Элизия фыркнула, но последовала совету, укоротив замах. Удар получился точнее, сильнее.
—Лучше?
—Уже сносно, — усмехнулся Каэл. — Еще сотню раз, и, может, перестанешь быть опасной только для цветочных горшков.

Мы познакомились ещё в детстве. Наши родители были старыми друзьями, и семьи часто виделись. Роберт и Ариэль — два сорванца, неразлучные с самого начала.

Мы познакомились ещё в детстве. Я, семилетний, разбил коленку, спасаясь от воображаемого дракона. Она, шестилетняя, с серьезным видом знахарки, приложила к ране подорожник.

«Не бойся, Роберт, я тебя вылечу».

Ее пальчики были липкими от конфеты, а в рыжих волосах запутались травинки. С тех пор мы были неразлучны. Она была моим первым и единственным другом, моей первой и единственной любовью. Все наши «впервые» были вместе: первая тайна, первая ссора, первая драка с мальчишками, которые дразнили ее за веснушки, первый поцелуй у того самого старого дуба...

Наши родители, видя наши чувства, не были против. Напротив, они лишь радовались, что дружба семей перерастет в настоящее родство. И вскоре, едва достигнув совершеннолетия, мы поженились. Мы были безумно счастливы.

И сейчас, глядя в сад, я видел не Элизию, а тот солнечный день на городской площади, шумной и яркой. Я вел под руку свою Ариэль, уже беременную Каэлом. Она сияла, как само солнце Солариса. Ее рыжие волосы, те самые, что я помнил с детства, рассыпались по плечам, а когда она смеялась, озорно подпрыгивала родинка у нее на подбородке, придавая лицу тот самый неповторимый шарм, который свел меня с ума еще в юности.

— Он так толкается! — смеялась Ариэль, прижимая мою руку к огромному животу. — Наверное, родится силачом и непоседой, прямо как ты в его годы!
—Ты уверена, что это нормально? — я тревожно сжимал ее руку, ту самую, что я держал, ведя ее под венец. — Что он так активен? Мой голос был напряжен.
—Доктор сказал — все прекрасно! — успокаивала она, ее глаза, теплые, как янтарь, смотрели на меня с безграничной любовью, той самой, что зародилась в далеком детстве и только крепла с годами. — На этом сроке детки часто так пинаются. Она замолчала, глядя вдаль, на играющих детей. — Надеюсь, он станет опорой для будущих братьев или сестер.
—Так и будет, — твердо пообещал я, сердце переполнено гордостью и предвкушением отцовства. Мы хотели много детей, обсуждая это по вечерам, как когда-то в детстве строили планы о приключениях.

Каэл родился шумным, требовательным, мало спал.
—Весь в тебя, хулиган, — ворчал я, но беззлобно, глядя на уставшую, но сияющую от счастья Ариэль у колыбели нашего первенца.
—Зато не скучно, — улыбалась она, поправляя одеяльце. Малыш Каэл смотрел на нас своими уже тогда голубыми глазами, деловито сосал игрушку.

Через три года родился второй сын. Мальчик был вылитый я — те же черты, тот же строгий лоб, только глаза… Светло-золотые, отблеск материнских.
—Как назовем? — спросил я у Ариэль, завороженно глядя на крошечное личико.
—Эдриан? — предложила она слабым голосом, уставшая, но счастливая.
—Ему подходит.

А еще через два года Ариэль снова забеременела. На сей раз — девочкой.

Но радость омрачилась сразу. Такая желанная беременность оказалась мучительной. Ариэль таяла на глазах, сил не хватало даже на короткую прогулку по саду нашего детства. Бледность не сходила с ее лица, исчезли румянец и та искорка, что всегда в ней жила.
—Дорогая, я так волнуюсь… — я не мог скрыть дрожи в голосе, держа ее исхудавшую руку, ту самую, которую не выпускал из своей с тех пор, как нам было по семь лет.
—Всё будет хорошо, — шептала она, пытаясь улыбнуться своей прежней, озорной улыбкой. Но в ее глазах читалась тень страха.

Худшее случилось в день родов. Крики Ариэль, нечеловеческие от боли. Запах крови, острый и медный, заполонил комнату. Врач и служанки метались, их лица были напряжены до предела. Я держал ее руку, молился всем богам, которых знал, чувствуя, как ее пальцы впиваются в мою кожу, оставляя синяки. И вот — пронзительный крик младенца. Комнату озарил звук новой жизни. Но радость длилась мгновение. Врач склонился над Ариэль, лицо его стало каменным. Я даже не взглянул на дочь. Весь мир сузился до неподвижной фигуры на кровати, до бледного лица, лишенного жизни. Я опустился на колени, прижав ее холодную руку к щеке, и рыдания, долгие, безутешные, вырвались наружу. Любовь всей моей жизни, мой лучший друг, моя жена, мать моих детей ушла, оставив лишь холод и пустоту.

Девочка росла. Рыжие волосы Ариэль. Ярко-золотые глаза Ариэль. Каждый взгляд на нее был ножом в сердце. Ненависть, черная и всепоглощающая, заполнила пустоту после горя. Я ушел в себя, в депрессию. Комната-склеп. Сыновья, особенно Каэл, пытались достучаться — бесполезно. Детьми занимались слуги. Элизия была слабым, часто болеющим ребенком. Иногда я ловил себя на мысли: хорошо бы она не выжила. Я не мог заставить себя любить ее, не мог смотреть без отвращения. Все внимание — сыновьям. Стараясь игнорировать оттенок жёлтых глаз у Эдриана. И они, видя мое отношение, переняли мою холодность и пренебрежение к сестре.

Вот они сейчас. В саду. Каэл что-то кричит, Элизия отвечает со смехом, толкая его плечом. Они спорят, но это живой, легкий спор, полный скрытой теплоты. Не та мертвая тишина или ледяные взгляды прошлых лет.