Цветок из иного мира

Игра в послушание

Я проснулась от звука скрипа дверной ручки. Сознание возвращалось медленно, густая мгла в голове постепенно рассеивалась. В горле стоял горький привкус снотворного. Я лежала, не открывая глаз, притворяясь спящей, и прислушивалась.

В комнату кто-то вошел. Не тяжелая поступь Герты или Уила, а легкие, почти неслышные шаги. Я приоткрыла ресницы на секунду, чтобы увидеть служанку, которая бесшумно ставила на прикроватный столик поднос с завтра эком и свежей водой. Она бросила на меня быстрый, ничего не выражающий взгляд и так же тихо ретировалась, снова повернув ключ в замке.

Одиночество и ощущение ловушки снова сдавили грудь. Они держали меня здесь, как диковинного зверька в клетке, откармливая и усмиряя снотворным.

Я медленно села, опершись спиной о холодную стену. Голова кружилась. На подносе лежала булочка, кусок сыра и тот самый стакан с водой. Я с отвращением отодвинула его. Больше ни капли. Ничего из их рук.

Мой взгляд упал на окно. Оно было заперто, но через стекло пробивался скудный утренний свет. Я подошла и прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на замкнутый внутренний двор поместья. Мир сузился до размеров этой клетки.

«Смирись со своей судьбой», — звучал в ушах сладкий голос Герты.

-Ни за что— прошептала я в ответ стеклу, и моё дыхание оставило на нем мутный круг.

Внезапно на подоконнике снаружи появилась знакомая черная тень. Ворон. Он постучал крепким клювом по стеклу, словно подавая сигнал. Сердце екнуло. Я оглянулась на дверь — никого. Затем снова посмотрела на птицу. Она склонила голову набок, и её блестящий глаз будто бы подмигнул мне.

В коридоре послышались шаги, быстрые и уверенные. Генри. Я отшатнулась от окна и метнулась обратно в кровать, натянув одеяло до подбородка. Сердце бешено колотилось, но на лице я изобразила безмятежную слабость.

Дверь открылась без стука.
—Элизия? — его голос прозвучал неестественно мягко. — Ты проснулась?

Я медленно повернула к нему голову, притворяясь, что с трудом фокусирую взгляд.
—Генри? — прошептала я, делая голос слабым и сонным. — Всё... всё ещё кружится голова.

Он подошёл ближе и сел на край кровати. Его пальцы коснулись моей щеки. Я с трудом подавила вздрог.
—Врач сказал, тебе нужен покой. Мать, кажется, перестаралась со снотворным, — он улыбнулся, но его глаза оставались холодными, изучающими. — Ты должна понять, Элизия. Всё, что мы делаем — для твоего же блага. Чтобы защитить тебя.

"Защитить? Запереть, накачать наркотиками и сломать?"— ярость клокотала внутри, но я лишь слабо кивнула.

— Я... понимаю. Просто мне было так страшно.

Он склонился ближе, и его дыхание коснулось моего лица.
—Больше тебе бояться нечего. Я позабочусь об этом. И о тебе. Ты ведь моя, да?

Его слова повисли в воздухе не вопросом, а утверждением. Приговором.

Я опустила ресницы, пряча ненависть в их тени.
—Да, Генри, — солгала я сладким, покорным голосом. — Я твоя.

Но в глубине души, в самой её тёмной и неприкосновенной части, зрело твёрдое решение. Эта игра только начиналась. И они даже не подозревали, что я научилась играть по их правилам. А правила эти были просты: притворяйся, обманывай и жди своего часа.

Или не жди.

Я посмотрела на него из-под опущенных ресниц, и в моём взгляде, который он принял за покорность, была лишь одна мысль: "Скоро, очень скоро вы все об этом узнаете"

Притворство стало моим вторым дыханием. Дни потянулись, словно густой, тягучий мёд. Я стала образцовой невестой — покорной, тихой, предсказуемой. По утрам терпела унизительные «уроки» Зои, делая вид, что стараюсь. Во время трапез ковыряла вилкой в тарелке, изображая хрупкий аппетит, а потом тайком доедала припрятанные с вечера хлебные корки. Лекарства, которые мне приносили, я аккуратно заворачивала в носовой платок и прятала под матрас, делая глоток воды для видимости.

Моим главным оружием стала тишина. Я почти не разговаривала, отвечала односложно, а большую часть времени просто смотрела в окно пустым, отстранённым взглядом. Герта была довольна. Она видела в этом признаки «успокоения» и «смирения». Генри, казалось, тоже купился на этот спектакль. Его притворная нежность стала менее навязчивой, уверенность в своей власти — более прочной.

Однажды вечером, когда я сидела у камина, делая вид, что вышиваю, в комнату вошла новая служанка — не Дори, а молодая, робкая девушка с большими испуганными глазами. Она несла на подносе чай.

— Госпожа, — тихо прошептала она, ставя поднос рядом со мной. И пока её спина была к двери, она быстрым движением сунула мне в руку маленький, смятый клочок бумаги.

Сердце ёкнуло. Я не подала вида, продолжила ровно дышать, уставившись на крестик вышивки. Только когда дверь за ней закрылась, я разжала ладонь. На клочке бумаги было неровно выведено всего три слова: «Ворон ждёт в саду».

Кровь ударила в виски. Это был знак. Знак от него.

Ночью, притворившись спящей, я лежала без движения, считая удары собственного сердца. Я ждала, когда в доме воцарится полная тишина. Когда часы в холле пробили два, я бесшумно скользнула с кровати. На мне было только ночное платье, но я накинула тёмный платок — его я стащила из гардероба Герты несколько дней назад.

Дверь моей комнаты, к моему удивлению, не была заперта. Возможно, моё примерное поведение начало приносить плоды, и бдительность Мюллеров слегка ослабла. Я приоткрыла её, замерла, прислушиваясь. Ни звука. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо разносится по всему коридору.

Я кралась, как тень, прижимаясь к стенам. Каждый скрип половицы заставлял меня замирать. Наконец, я добралась до боковой двери, ведущей в сад. Замок поддался с тихим щелчком.

Ночной воздух был холодным и свежим, он обжёг лёгкие после спёртой атмосферы комнаты. Сад, утопающий в лунном свете, казался нереальным, застывшим царством теней и серебра. Я бежала по росистой траве, не чуя под собой ног.

И тут я увидела его. Он стоял под огромным старым дубом, его тёмный плащ сливался с ночью. Рядом, на ветке, сидел ворон, его глаза отсвечивали в темноте двумя угольками.