Цветок ночи и света

Глава 4

В тот вечер, когда солнце клонилось к закату и багрянец его, словно кровь разлитая по краю небесному, медленно угасал за чёрной чертой леса, разнёсся по Златополу тихий, но настойчивый зов, не криком поданный и не рожком возвещённый, но будто самой землёю прошёптанный, так что всяк, кто его услышал, не мог не откликнуться, ибо сердце начинало биться чаще и мысль тяжёлой становилась, как перед бурею, и люди один за другим покидали избы свои, не обмениваясь громкими словами, не задерживаясь у ворот, не перекликаясь, как бывало прежде на сходах весёлых или делах мирных, но шли молча, словно к суду, что уже свершился, и лишь осталось выслушать приговор.

И дивно было видеть, как сама деревня, обычно полная звуков житейских — скрипа колёс, смеха детского, лая псов да разговоров нескончаемых, — ныне притихла, и даже собаки, что по обычаю своему на всякое движение откликались, лежали смирно, уши прижав, и только глухо поскуливали, будто чуяли беду, что ещё не явилась, но уже ступала где-то близко, под тенью дерев, и воздух стоял неподвижен, тяжёл и вязок, как пред грозою великою, когда ни лист не шелохнётся, ни птица не вскрикнет, и всё вокруг замирает, внимая чему-то невидимому.

Мирослав вышел из избы своей последним, долго стоял у порога, глядя на дорогу, что вела к площади, и чувствовал в груди странное беспокойство, не подобное страху простому, но сродни тому, какое бывает, когда человек предчувствует перемену не малую, но такую, что весь уклад жизни может разрушить или перевернуть, и, перекрестившись, как учил его покойный отец, ступил вперёд, замечая, что шаги его звучат громче обычного, будто тишина сама их подхватывает и множит.

На площади уже собирался народ, но не теснился, не переговаривался шумно, а стоял разрозненно, группами малыми, словно каждая семья сама по себе держалась, и меж ними пролегала невидимая граница, и мужчины, суровые лицами, переглядывались молча, лишь изредка кивая друг другу, а женщины шептались тихо, прикрывая уста ладонями, и в тех шёпотах слышалось не столько любопытство, сколько тревога, что растёт, как тень вечерняя, и не знает удержу.

Дети же, что обычно бегали меж взрослыми, ныне жались к матерям своим, цепляясь за подолы, и не смеялись, и не играли, а только смотрели широко раскрытыми глазами на старших, словно пытались понять, что же происходит, и отчего лица их столь каменны и тяжки, и даже старики, что сидели у края площади, не ворчали и не рассказывали былей, но молчали, опустив головы, и лишь изредка поднимали взор к лесу, будто оттуда ждали ответа или угрозы.

И долго стояли так люди, не зная, когда начнётся сход, и отчего старейшины медлят, ибо обычно те выходили скоро, не заставляя народ томиться, но ныне тянулось время, как смола густая, и чем дольше длилось ожидание, тем сильнее сгущалась в сердцах тяжесть, и уже не слова, а сама тишина становилась невыносимой, и казалось, будто кто-то невидимый держит дыхание всей деревни, не позволяя ни вздохнуть свободно, ни отступить назад.

Мирослав всматривался в лица людей и видел, как страх, ещё не названный вслух, уже поселился в каждом, и что хуже всего — страх этот был общий, единый, словно зараза, переходящая от одного к другому без слов и прикосновений, и понимал он, что коли страх сей получит голос, коли найдётся тот, кто облечёт его в слова и даст ему направление, то удержать его уже никто не сможет, ибо толпа, однажды приняв страх за истину, не станет искать разумного пути, но пойдёт туда, куда легче — к огню, к разрушению, к силе грубой, что кажется спасением, но чаще приносит погибель.

Наконец, когда тьма уже начала опускаться на землю, и первый холодок ночной пробежал по воздуху, из дома старейшин вышли они сами — медленно, степенно, не торопясь, как люди, что знают свою власть и не нуждаются в спешке, и народ, словно по невидимому знаку, притих окончательно, и даже шёпоты смолкли, и все взгляды обратились к ним, и в тот миг стало ясно: не ради совета собрались ныне люди, но ради слушания, ибо решение уже зрело, как плод тяжёлый, и оставалось лишь сорвать его и бросить в руки тех, кто ждал, не ведая, что держать будет.

И Мирослав почувствовал, как сердце его сжалось, ибо понял он, что вечер сей станет началом пути, от которого не отступить, и что слова, которые будут сказаны ныне, разделят жизнь на прежде и после, и не будет уже дороги назад, как не бывает её у стрелы, что сорвалась с тетивы и летит к цели, не ведая жалости.

И когда старейшины, выступив вперёд, стали полукругом перед народом, и слабый свет лучин и факелов озарил их лица снизу, придавая им вид строгий и почти каменный, выступил старший из них, человек уже в летах преклонных, с бородою седою и глазами тёмными, в коих отражался не столько свет огня, сколько тяжесть прожитых лет и, быть может, нечто иное — знание или страх, что глубже, нежели у прочих, и поднял он руку, не для того чтобы властно повелеть, но чтобы тишину утвердить, хотя она и без того была полной, и начал говорить.

Голос его не был громок, не резал слух, но ложился на людей тяжело, словно камень на воду, и каждое слово, сказанное им, будто имело вес больший, чем простая речь человеческая, ибо он не спешил, не размахивал руками, не взывал к чувствам открыто, но говорил медленно, размеренно, так что всяк успевал не только услышать, но и пропустить через себя сказанное, и от того слова его становились не просто звуком, но частью мысли общей, что незримо рождалась в толпе.

Он начал не с угроз и не с решений, но с перечисления — простого, почти будничного, и стал напоминать людям о том, что уже было им ведомо, но не осмыслено до конца: о скоте, что пропал в последние дни без следа, о коровах, найденных на краю леса с глазами пустыми и телами холодными, будто душа из них вынута была неведомою силою, о воде в колодцах, что вдруг помутнела и стала пахнуть тиною, о детях, что плакали по ночам, говоря о тенях, стоящих у окон, о странных огнях, мелькающих меж дерев, где прежде царила тьма.