Цветок печальной любви

Глава 2: Лунный вальс

Несколько дней спустя Вика — нет, Софилия — сдалась. Сон не заканчивался. Он лишь наращивал детали, как драгоценную оправу вокруг алмаза действительности. Утро начиналось не с гудка грузовика под окнами приюта, а с тихого стука в дверь и горничной с кувшином теплой розовой воды. Платья были неудобными и многослойными, но шелк ласкал кожу, а кружева казались сотканными из морозного воздуха. И семья… ее новая семья была похожа на иллюстрацию из самой прекрасной, самой жалостливой сказки.

Граф Эдуард Вингерский, ее «отец», оказался суровым лишь с виду. Его глаза смягчались, когда он смотрел на дочь, а в библиотеке он часами мог рассуждать о политике и коневодстве, словно пытаясь включить ее в свой мир. Графиня Анна, «мать», была воплощением нежности. Она поправляла непослушные локоны Софилии, ее пальцы, пахнущие фиалковым кремом, бессознательно искали дочкину руку за столом, будто боясь, что та вновь исчезнет в забытьи.

А еще был Лукас. Старший брат. От его присутствия в комнате словно прибывало света и воздуха. Высокий, широкоплечий, с насмешливыми карими глазами и улыбкой, озарявшей все лицо, он был героем из рыцарского романа, сошедшим со страниц. Он действительно состоял в Королевском ордене Серебряного Кленового Листа, занимался фехтованием, и звон его тренировочной рапиры был одним из фоновых звуков поместья.

— Сестренка, ты оживаешь на глазах! — говорил он за завтраком, ловко орудуя ножом и вилкой. — Скоро и на танцах заткнешь за пояс всех этих жеманных графинь.

Танцы. Бал. Эти слова звучали все чаще, наполняя воздух предвкушением и легкой паникой.

***

Однажды за ужином тема всплыла вновь. Огромный камин пылал, отбрасывая трепетные тени на столовое серебро.

— Приглашение от двора получено и подтверждено, — объявил граф, отпивая вина. — Бал в честь дня рождения его величества короля. В конце сезона. Через два месяца.

— И на нем будет кронпринц Кассиан, — графиня Анна произнесла это имя с почтительным благоговением. Глаза ее сияли. — Говорят, юноша редких достоинств. Умен, благороден, красив… и до сих пор не обручен.

Лукас фыркнул, но добродушно:

— Осторожнее, матушка. Вы смотрите на сестру так, будто она уже примеряет свадебный тюль.

— Лукас! — укоризненно сказала графиня, но уголки ее губ дрогнули. — Это событие величайшей важности. Весь свет королевства будет там. Мы должны быть безупречны.

Все взгляды обратились к Вике. Она чувствовала себя рыбой, выброшенной на песок.

— Я… я не думаю, что смогу поехать, — тихо выдохнула она, коля вилкой недоеденный десерт. — Голова еще кружится… да и танцы я не очень…

— Не говори ерунды, Софилия, — мягко, но неоспоримо прозвучал голос графа. — Это не прихоть. Это долг. Наша семья должна быть представлена. Ты будешь там.

В его тоне не было места для возражений. Это был не просто отец, это был глава рода, отдающий распоряжение. Вика почувствовала, как в груди сжимается холодный комок. Бал? Королевская семья? Это был шаг в самый эпицентр этого безумного мира, признание его правил. А она все еще тайно надеялась проснуться.

После ужина, будто спасаясь от духоты ожиданий и чужих планов, она выскользнула в сад. Сумерки были бархатными, пропитанными ароматом ночных фиалок. Блуждая, она вышла к конюшням. Там пахло сеном, деревом и здоровыми, теплыми животными. В одной из больших денников стоял вороной красавец конь с нервным блеском в глазах.

— Агат, моя леди, — пояснил молодой конюх, почтительно козырнув. — Тот самый, что… ну, что скинул вас. Очень горячий, но сердце золотое.

Конь фыркнул, будто слышал, и протянул морду к ее ладони. Вика, затаив дыхание, погладила бархатистую кожу. В груди что-то екнуло — не страх, а узнавание. Тяга. Она захотела оседлать эту мощь, ускакать прочь от условностей, от балов и кронпринцев, навстречу лесу и, возможно, разгадке.

— Я хочу прокатиться. Одна.

Конюх округлил глаза. «Моя леди, это невозможно! Без сопровождения гувернантки или брата…»

Но в ней проснулась не Софилия Вингерская, а Вика из приюта, упрямая и решительная. Она настаивала, тихо, но настойчиво, и в ее глазах горел огонек, которого слуги прежде не видели. В конце концов, ей принесли темно-синий амазонский костюм для верховой езды, помогли оседлать Агата — с особым, очень спокойным седлом.

И вот она была в седле. Лес встречал ее, как старый знакомый. И случилось чудо: тело ожило и вспомнило. Мышцы сами находили нужное положение, руки легли на поводья уверенно, ноги крепко обняли бока коня. Это была чужая мышечная память, подарок настоящей Софилии. И это было упоительно. Ветер свистел в ушах, сбивая непослушные пряди волос, земля мягко отдавалась под копытами. Она смеялась, и смех ее терялся в шелесте листьев.

Она искала глазами знакомые приметы, смотрела в чащу, надеясь увидеть очертания колодца — своего портала домой. Но лес был просто лесом, прекрасным и безмолвным.

И тогда, из-под копыта Агата, с писком метнулась в кусты лесная мышь.

Конь вздыбился с резким, испуганным фырканьем. Мир опрокинулся. Вика вскрикнула, судорожно вцепившись в гриву, но Агат, охваченный паникой, уже понесся, сокрушая подлесок, не разбирая дороги. В ушах стоял гул, ветер хлестал по лицу. Она потеряла поводья, ее трясло, как тростинку в потоке. Сквозь пелену страха она думала только одно: «Неужели опять?»

Агат вынесся на лунную поляну и рванул вдоль нее, не сбавляя бешеного галопа. Вика кричала уже не от испуга, а от отчаяния, чувствуя, как пальцы немеют, а силы покидают ее.

И вдруг — топот другого коня, быстрый и четкий. Сбоку, настигая. Чья-то сильная рука ловко перехватило поводья Агата, почти вырвав их из ее ослабевших пальцев.

— Тпру-у-у… Спокойно, красавец, спокойно… — прозвучал голос. Низкий, удивительно спокойный и властный. Он обращался к коню, но эти слова, как якорь, зацепили и ее панику.

Незнакомец, управляя своим собственным великолепным гнедым жеребцом, тянул, направлял, говорил без умолку ровным, убаюкивающим тенором. И Агат, фыркая, замедлялся. Его бешеный галоп перешел в тяжелую рысь, потом в шаг, и, наконец, он остановился, дрожа всем телом, обливаясь пеной.