Цветок печальной любви

Глава 4: Тень трона

Новая жизнь входила в жесткие, выверенные рамки, подобно молодому деревцу, подвязываемому к опоре. И Вика чувствовала, как эти рамки врезаются в ее свободу, оставляя смутные синяки на душе. Дни в поместье Вингерских были не праздным ожиданием бала, а чередой напряженных занятий, превращавших «Софилию» из растерянной девушки в безупречную графишну.

Музыка. Уроки у старого, ворчливого маэстро, чьи пальцы, изуродованные подагрой, все еще могли извлекать из клавесина звуки неземной красоты. Он заставлял ее часами отрабатывать гаммы и сонеты, и ее пальцы, привыкшие к грубой работе в приюте, теперь болели от непривычной тонкости движений. Но иногда, когда она играла что-то простое, в комнате повисала тишина, и графиня Анна, случайно заглянувшая, украдкой смахивала слезу. Музыка была одним из немногих мостов между ее прошлым и настоящим — в приюте было старое, расстроенное пианино.

Танцы. Это была пытка иного рода. Учитель, сухой и педантичный, отбивал такт тростью. «Раз-два-три, раз-два-три. Плавно, мадемуазель! Вы не деревянная солдатка! Плечи расслабьте, улыбку!» Вальс, менуэт, гавот… Бесконечные шаги по узорному паркету бального зала под взглядом безликой толпы воображаемых кавалеров. Ее тело, помнившее вольный бег по лесу и уверенную посадку в седле, сопротивлялось этой искусственной, изысканной скованности. Каждый па был маленькой победой над самой собой.

Уроки. И вот здесь Вика, к своему удивлению, находила отдушину. Гувернантка, мадемуазель Клер, оказалась не сухой синей чулкой, а эрудированной женщиной с острым умом. Они изучали историю королевства, генеалогию знатных родов, основы политики и… придворные сплетни, которые мадемуазель Клер преподносила как «изучение текущих социальных динамик». Именно так Вика и сложила для себя мозаику королевской семьи.

Король Альберик III, правивший уже три десятилетия, был фигурой уважаемой, но далекой. Его союз с королевой Изабеллой считался крепким и плодотворным — по крайней мере, официально. Но были и тени. Две официальные фаворитки, или «дамы сердца», как их деликатно называли. Одна из них, леди Элеонора, скончалась несколько лет назад от чахотки, оставив по себе неоднозначную память и, поговаривали, тайные долги королевской казне. Вторая, маркиза де Линьер, все еще оставалась при дворе, сохраняя влияние и вызывая скрежет зубовный у многих, включая королеву.

«Но что бы ни было, — подчеркивала мадемуазель Клер, водя указкой по генеалогическому древу, — закон есть закон. Престол наследует только ребенок, рожденный в священном браке между королем и королевой. Никакие бастарды, пусть даже любимые и признанные отцом, прав на корону не имеют. Это устои, на которых держится королевство».

И вот здесь история обретала трагический оттенок. Первенец, наследный принц Филипп, подававший огромные надежды, умер от пневмонии в четырнадцать лет. Королевство погрузилось в траур на год. И бремя наследника легло на плечи второго сына — кронпринца Кассиана.

— И именно поэтому, — голос мадемуазель Клер становился особенно значительным, — нынешний бал и все светские рауты сезона имеют столь большое значение. Кронпринц должен выбрать себе жену. И каждая девушка из знатной семьи, представленная ко двору, становится потенциальной кандидаткой. Ваша семья, мадемуазель Вингерская, имеет безупречную репутацию и связи. Ваш шанс… значителен.

Вика слушала это с холодком внутри. Она смотрела на портрет кронпринца в одной из книг — красивое, правильное лицо, ничего не выражающие глаза. Он был призом, разыгрываемым в большой игре, в которую она не желала играть. Мысли о замужестве, о дворцовых интригах, о жизни под микроскопом целого королевства вызывали в ней тошнотворную тревогу. Она не хотела «привлекать внимание». Она хотела… Она хотела видеть другие глаза. Темные, отражающие звезды, и улыбку, которая была адресована только ей, Софи, а не графине Софилии Вингерской.

Эти мысли гнали ее обратно в лес. Несколько раз, под предлогом прогулки или верховой езды (теперь всегда с терпеливой, но бдительной няней), она уговаривала заехать к той поляне. Сердце бешено колотилось, когда она выезжала из-под сень деревьев на знакомое лунное пространство. Она внимательно вглядывалась в опушку, прислушивалась… Но поляна была пуста. Тиха. Лишь ветер шелестел травой, и птицы пели свои обычные песни. Никакого темноволосого незнакомца на гнедом коне. Никакого Алена.

Разочарование было горьким, как полынь. Оно смешивалось с растущим ощущением ловушки. С одной стороны — нарядная клетка балов и титулов, с другой — призрачная надежда, которая таяла с каждым пустым визитом в лес. Она начала сомневаться: а был ли он вообще? Может, это была галлюцинация от удара, прекрасная фантазия ее перегруженного сознания? Но память о его руке, твердой и надежной, о звуке его голоса была слишком живой, слишком реальной.

Вечерами, закончив уроки, она подходила к окну своей комнаты, выходившему в сад. Надевала ли она теперь платья Софилии, двигалась ли по правилам ее мира, в глубине души все еще жила Вика. Девушка, которая тосковала по простым вещам: по возможности быть самой собой, по встрече, которая казалась единственно настоящей в этом калейдоскопе чужих ритуалов. И по лицу, которое снилось ей по ночам, растворяясь в рассветных лучах, как тот самый лунный след на поляне.