Цветок печальной любви

Глава 7: Превращение

Долгожданный день настал, и небо над поместьем Вингерских было ясным и безмятежным, словно отражая внутреннее состояние Вики. Она почти не спала — под закрытыми веками кружились образы зала, музыки, и главное — его лица. Но бессонная ночь, вместо того чтобы оставить следы усталости, лишь отточила ее чувства до хрустальной остроты. Она проснулась с улыбкой, с мелодией на губах — той самой, сиротской песенки, которую когда-то пела в колодец. Теперь она пела ее тихо, наделяя каждую ноту новым смыслом — смыслом ожидания.

Если утро прошло в легком, почти невесомом возбуждении, то послеполуденные часы превратились в священнодействие, ритуал превращения.

Сначала ее отвели в купальню, где огромная мраморная купель уже была наполнена теплой, молочного цвета водой, усыпанной лепестками роз и лаванды. Воздух гудел от ароматов. Горничные с почтительными, но твердыми руками помогли ей омыться, а затем принялись втирать в кожу драгоценные масла: миндальное — для мягкости, жасминовое — для аромата, какое-то серебристое, холодное — для сияния. Каждое движение было частью древнего танца подготовки к выходу в свет.

Потом был массаж — долгий и расслабляющий, чтобы снять любое напряжение и «сохранить идеальный тон лица». Маски из розовой глины и сливок, обертывания в тончайшие полотна, пропитанные какими-то таинственными эликсирами… Вика отдалась этому потоку заботы, чувствуя, как слой за слоем с нее стирается простая Вика, а на свет проявляется нечто иное, драгоценное.

Ближе к вечеру настал звездный час парикмахеров и гримеров. Прическу делали двое: одна мастерица создавала основу — сложный каркас из локонов и шиньонов на затылке, вторая вплетала в них жемчужные нити и крошечные, почти невидимые шпильки с каплями горного хрусталя, которые должны были ловить свет. Волосы не были утяжелены — они казались легким, темным облаком, обрамляющим лицо.

И наконец — платье. Его принесли в специальном огромном чехле, как священную реликвию. Одевание было похоже на облачение в доспехи — только доспехи невиданной красоты. Шелк холодил кожу, потом принял ее тепло. Корсет легким, но уверенным давлением подчеркнул линию талии. Горничные застегивали бесчисленные крошечные пуговицы сзади, их пальцы мелькали, как крылья птиц. Наконец, на ноги скользнули туфли из того же шелка, на каблуке, который казался и высоким, и удивительно удобным.

Последним аккордом стал макияж: легкая пудра, румянец, едва тронутые кармином губы и главное — глаза. Их слегка подчеркнули сурьмой, и серые искры в них заиграли по-новому, загадочно и ярко.

Когда все отступили, Вика подошла к трельяжу — большому, в три створки. И замерла.

В зеркале на нее смотрела незнакомка. И в то же время — она сама. Это было самое странное ощущение. Черты ее лица, знакомые до боли, были преображены, возвышены этой тщательной работой искусства. Платье цвета заката делало кожу фарфоровой, а глаза — бездонными. Она была… прекрасна. Не миловидна, не хороша собой — а потрясающе, почти пугающе прекрасна. Сердце ее бешено заколотилось, но уже не только от ожидания Алена, но и от легкого страха перед собственным отражением. Неужели это я?

В дверь постучали, и прежде, чем она успела ответить, вошел Лукас.

Он был воплощением безупречного кавалера. Темный, идеально сидящий мундир Королевского ордена с серебряными нашивками, белоснежный жилет, сапоги до блеска. Его обычно непокорные волосы были уложены, лицо гладко выбрито. Он выглядел старше, серьезнее и удивительно похожим на отца в молодости.

Он присвистнул, низко и почтительно.

— Я предупреждал, что половину кавалеров придется откачивать. Но, кажется, ошибся в оценке. Откачивать придется всех. Без исключения.

Он подошел к ней, и в его руке оказался небольшой бархатный футляр.

— Для полного образа. И… для храбрости.

Щелчок застежки — и в зеркале, рядом с ее отражением, вспыхнуло холодное сияние. Ожерелье. Не тяжеловесное, не подавляющее, а изящная паутина из серебристого металла, в которую были вплетены капли аквамаринов и мелкие бриллианты. Оно лежало на ключицах, как морозный узор, подчеркивая линию шеи и не конкурируя с платьем, а дополняя его.

— Лукас… это слишком… — прошептала она, тронутая до глубины души.

— Ничего не «слишком» для моей сестры в ее первый настоящий бал, — сказал он просто, застегивая застежку. Его пальцы были неожиданно нежными. — Носи с честью. И… помни, что самое ценное украшение — это твоя улыбка. Ну что, готова произвести фурор?

Родители ждали их внизу, в главном холле. Графиня Анна, увидев дочь на лестнице, ахнула и поднесла платок к глазам. Граф Эдуард выпрямился, и его суровое лицо озарила редкая, теплая улыбка.

— Ты великолепна, дочка, — сказал он, и в его голосе звучала неподдельная гордость. — Будь умна, будь осторожна и помни — ты Вингерская.

Эти слова, которые еще недавно казались ей клеткой, теперь прозвучали как напутствие, как дарованная сила. Она кивнула.

Карета, запряженная четверкой белых лошадей, была уже подана. Путь до королевского дворца занимал чуть больше часа. Вика сидела, стараясь не помять платье, и смотрела в окно на мелькающие в сумерках огни города. Предвкушение сгущалось с каждым ударом копыт о мостовую, превращаясь в физическое ощущение — легкую дрожь в коленях, учащенное дыхание.

Лукас, сидевший напротив, внимательно смотрел на нее.

— Волнуешься?

— Ужасно, — честно призналась она.

— Не бойся. Ты королева этого вечера. Просто помни о своем «никто». — Он подмигнул. — И дай мне знать, когда он появится. Я хочу оценить противника.

Она улыбнулась, и это придало ей уверенности. Она была не одна. У нее была семья. И у нее было тайное свидание, которое делало этот официальный, помпезный бал ее личной, волшебной историей.

Когда карета, миновав огромные золоченые ворота, покатила по аллее, ведущей к сияющему огнями дворцу, сердце Вики замерло, а потом забилось с такой силой, что, казалось, его стук заглушит даже королевский оркестр. Она сделала глубокий вдох, поправила складки платья. Путь к загадке по имени Ален лежал через этот порог. И она была готова его переступить.