Цветок печальной любви

Глава 10: Сады и клетки

Тишина в комнате после бала была оглушительной. Не физическая — за стенами слышался привычный ночной скрип усадьбы, далекий лай собаки, — а внутренняя. Тот шум восторга, страха, музыки и шепота, что бушевал в голове, стих, оставив после себя лишь смутный, тягостный гул. И в эту пустоту хлынули мысли. Нестройные, тяжелые, как камни.

Этот мир совсем не такой, как мой, — думала Вика, глядя на причудливую тень от резного балдахина на потолке. Там, в ее мире, не было такой тихой, удушающей власти. Не было принцев, которые смотрят на тебя, как на трофей, и герцогов-бастардов, чья улыбка отогревает душу и одновременно все запутывает. Там была борьба, да, но простая и ясная: выжить, выучиться, пробиться. Здесь же борьба была похожа на изысканный, смертельный танец, где каждый шаг мог стать последним.

И с одной стороны, я хочу вернуться. А с другой — нет.

Парадокс разрывал ее изнутри. Хотела вернуться к своему узкому железному ложу, к запаху щей из приютской кухни, к простой мечте о библиотечном колледже. К свободе быть никем. Но… как забыть ощущение полета в седле Агата? Как вычеркнуть из памяти тепло в глазах графини Анны, когда та поправляла ей прядь волос? Как отказаться от стальной верности Лукаса? И как, самое главное, стереть из сердца тот вальс — властный, нежный, навсегда изменивший все?

А может, я просто умерла? Упала в колодец и разбилась. И все это — предсмертный бред, странный путь угасающего сознания. Или попала в тело другого человека? Или просто в прошлое?

Она встала и подошла к зеркалу. В полумраке отражение было призрачным. Те же серые глаза, смотревшие на нее с немым вопросом. Чужая прическа, чужая кожа, чужие платья в огромном гардеробе. Кто смотрел на нее из глубины стекла? Виктория, сирота из приюта «Рассвет»? Или Софилия Вингерская, дочь графа, впутанная в паутину королевских интриг?

Как понять, где правда, а где вымысел? Колодец пропал. Значит, я не могу вернуться домой? Неужели мне придется прожить эту жизнь за Софи?

Мысль была ужасной в своей окончательности. Принять эти правила. Играть эту роль. До конца. Стать графиней, потом, возможно, женой… Кого? Алена, чье положение стало одновременно могущественным и шатким? Или пешкой в игре кронпринца? Ее снова бросило в дрожь.

Она вернулась в постель, уткнувшись лицом в шелковую подушку, пахнущую лавандой. Мысли шли и шли нескончаемо, по кругу, не находя выхода, пока усталость наконец не накрыла ее черным, беспробудным покрывалом.

***

На следующий день в третьем часу, как и было обещано, к парадному подъезду подкатила королевская карета. Не такая пышная, как вчерашняя, но от этого не менее внушительная, с маленьким гербом кронпринца на дверце. Вика, одетая в изящное, но не вызывающее платье нежно-голубого цвета (ее выбор, попытка хоть как-то обозначить свои границы), чувствовала себя приговоренной, идущей на эшафот. Прощальный взгляд Лукаса, полный скрытой поддержки и предостережения, и одобрительный кивок отца лишь усиливали это ощущение.

Дорога во дворец прошла в молчании. Ее сопровождала немолодая, чопорная фрейлина — очевидно, присланная для соблюдения приличий и, вероятно, для доклада.

Королевские сады и вправду были прекрасны. Геометрическая строгость стриженых живых изгородей, благоухающие розарии, тихие беседки, увитые плющом. Идиллия, выверенная до последнего лепестка. Кронпринц Кассиан ждал ее у фонтана с тритонами. Он был одет по-светски, но безупречно: темно-зеленый камзол, белые перчатки, трость с набалдашником из слоновой кости. Его улыбка была, как всегда, безупречной и пустой.

— Мадемуазель Вингерская, как я рад, что вы смогли присоединиться ко мне, — он поклонился, поднося ее руку к губам. Его прикосновение было холодным даже сквозь перчатку.
— Это честь для меня, ваше высочество, — автоматически ответила Вика, следуя за ним по гравийной дорожке.

Фрейлина отстала на почтительной дистанции, оставаясь в поле зрения, но вне зоны слышимости.

— Надеюсь, вчерашний вечер не слишком вас утомил, — начал Кассиан светскую беседу. — Балы — необходимое, но изнурительное дело.
— Было очень интересно, — уклончиво сказала Вика.
— Да, я заметил, — его голос приобрел легкий, едва уловимый оттенок иронии. — Вы, кажется, произвели неизгладимое впечатление. На многих. — Он сделал паузу, срывая белую розу и вдыхая ее аромат. — Расскажите, мадемуазель, чем вы любите заниматься, когда вас не терзают светские обязанности? Чем живет Софилия Вингерская?

Вопрос был стандартным, но Вика насторожилась. Она не могла говорить о книгах, которых здесь не читала, или о мечтах, не имевших отношения к этому миру.
— Я люблю верховую езду, — сказала она осторожно, выбирая самое безопасное и правдивое. — И прогулки по лесу. Тишина и природа помогают привести мысли в порядок.
— А, да, лес, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, заставившее ее внутренне сжаться. — Место, полное неожиданностей и… случайных встреч. А музыка? Живопись? Вышивание?
— Музыка… мне нравится, — сказала Вика. — Но больше слушать, чем играть. Живопись восхищает. А вышивание, признаться, дается с трудом. — Она решилась на маленькую искренность, граничащую с жалобой, — как будто игла не слушается.
— Признание, достойное уважения, — Кассиан усмехнулся. — Большинство девиц стали бы уверять меня в своем мастерстве в каждом из этих искусств. Вы же не пытаетесь казаться тем, кем не являетесь. Это необычно. И… интересно.

В его словах прозвучала та самая, неприятная нота, заставившая ее насторожиться.
— Вы слишком любезны, ваше высочество. Я просто стараюсь быть честной.
— Честность — редкая и опасная добродетель при дворе, — заметил он, остановившись и повернувшись к ней. Его голубые глаза изучали ее лицо с холодным любопытством. — Она выделяет вас из толпы. Делает вас заметной. А заметность, мадемуазель Вингерская, имеет свою цену. И своих врагов.

Вика не отвечала, глядя на струи фонтана.
— Скажите, а что вы думаете о политике? О балансе сил в королевстве? — неожиданно спросил он.
— Я думаю, что это дело мужчин и королей, ваше высочество, — отпарировала она, используя стандартную отговорку, которую слышала от других девиц.
— О, не притворяйтесь, — он мягко, но насмешливо парировал. — В ваших глазах вчера, когда вы танцевали, был не страх и не простодушный восторг. Там была оценка. Понимание. Вы видите игру. И это меня… интригует.