Цветок печальной любви

Глава 18: Дар

Полночь давно миновала. Буря выдохлась, оставив после себя влажную, звенящую тишину и лунные дорожки в лужах на дворцовом плацу. В Большом зале праздник шёл на спад. Большинство охотников вернулись, истории были рассказаны, трофеи розданы. Среди не вернувшихся упоминали всё чаще одно имя, и с каждым часом это упоминание звучало всё тревожнее. Вика сидела в тени колонны, сжимая в руках серебристую лису Лукаса, но уже не видя её. Она смотрела на огромные дубовые двери, и с каждым их открытием её сердце делало болезненный прыжок, чтобы снова упасть, когда на пороге появлялся не тот силуэт.

Внезапно со двора донёсся приглушённый, но нарастающий гул — не такой, как при обычном возвращении. Это был шепот изумления, переходящий в громкие возгласы. Двери распахнулись настежь, впуская поток ночного холода и… невероятное зрелище.

В проёме, освещённый факелами стражников, стоял Ален. Он был неузнаваем. Его дорожный плащ превратился в лохмотья, изорванные колючим кустарником. На рукаве темнело пятно, похожее на запекшуюся кровь, смешанную с грязью. Лицо, осунувшееся от усталости, было испачкано сажей и землёй, но глаза горели тем же твёрдым, неукротимым огнём. И за его спиной, на плечах четырёх крепких слуг, покоилось Оно.

Тушу вносили с благоговейной осторожностью. Это был олень, но такого не видел, пожалуй, никто из присутствующих. Он был огромен, величав. Его шкура была не коричневой и не рыжей — она сияла призрачным, ослепительно белым цветом, отливающим в свете огней серебром и лунным жемчугом. Ветвистые рога, похожие на окаменевшее дерево, были идеально симметричны и казались сделанными из слоновой кости. Даже в смерти зверь сохранял неземное, царственное достоинство. Капли дождя, застывшие на его шерсти, сверкали, как алмазы.

В зале на несколько секунд воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже музыка замерла. Затем тишину взорвал шквал эмоций: сдержанные возгласы «Боже правый…», «Альбинос…», «Царь леса…», азартный гул мужчин и испуганный шёпот дам.

Алена мгновенно окружили. Охотники, ещё минуту назад сонные, теперь жадно разглядывали трофей, забрасывая его вопросами.

— Где? Как? В такую погоду?!

— В глухой чаще, за Мёртвым ручьём, — коротко, хрипло от усталости, отвечал Ален, его взгляд скользил поверх голов, будто что-то искал. — Он вёл стадо. Буря загнала их в каменный мешок. Пришлось ждать затишья.

— Но белый… Легенды говорили… — качал головой седой барон, дотрагиваясь до безупречной шерсти почти с религиозным трепетом.

— Легенды иногда оказываются правдой, — произнёс Ален, и в его голосе прозвучала усталая философия.

Вика, затаив дыхание, наблюдала из своего угла. Глупое, всепоглощающее облегчение, что он жив, цел (ну, почти), сменилось благоговейным ужасом перед тем, что он принёс. Это было не просто достижение — это было чудо. И в его измождённой, грязной фигуре, стоящей рядом с этим сказочным существом, было что-то первобытно-героическое. Она восхищалась. И её сердце бешено колотилось просто от того, что он здесь.

Убедившись, что он в безопасности, и не в силах больше выносить напряжение, она решила ускользнуть. Повернулась, чтобы пройти к выходу в сад, к свежему воздуху, который сейчас ей отчаянно был нужен.

— Софилия.

Голос прозвучал не громко, но с такой силой и чёткостью, что перекрыл весь гул в зале. Он прозвучал прямо за ней, вернее, он нёсся через весь зал, настигая её. Она замерла, будто её коснулось лезвие. Медленно, очень медленно обернулась.

Ален шёл к ней. Он оставил круг восхищённых мужчин и тушу белого оленя и шёл прямо через зал, не обращая внимания на сотни глаз, устремлённых на него. Его шаги были тяжёлыми, уставшими, но неумолимыми. Грязь и кровь на нём, контрастируя с белизной его рубашки под разорванным камзолом, делали его похожим на древнего воина, вернувшегося из загробного мира. На его лице не было улыбки. Была лишь сосредоточенная, невероятно серьёзная решимость.

Он остановился перед ней. Так близко, что она чувствовала исходящий от него холод ночного леса, запах влажной земли, пота и металла — запах битвы. Его тёмные глаза, усталые и глубокие, смотрели только на неё.

И тогда, не говоря ни слова, он опустился перед ней на одно колено. В зале кто-то ахнул. Положить к ногам дамы охотничий трофей — высшая честь. Но сделать это, опустившись на колено, как вассал перед сюзереном, — жест беспрецедентный для человека его нового статуса.

Он взял её руку. Его пальцы были шершавыми, холодными и невероятно твёрдыми. Он поднёс её тыльную сторону к своим губам. Поцелуй был не быстрым светским касанием. Он был долгим, почтительным и невероятно тёплым, островком жизни посреди его ледяной усталости.

— Мадемуазель Вингерская, — его голос, низкий и хриплый, звучал так тихо, что слышала, наверное, только она, но в мёртвой тишине зала каждое слово падало, как камень. — Встреча с этим зверем была делом случая. Но решение принести его именно вам — нет. Он царь леса, неуловимый, как сон. И я дарю его вам. Как знак… — он сделал крошечную паузу, и в его глазах вспыхнула та самая, знакомая ей искра, — …как знак того, что даже самое невозможное иногда становится реальностью. Если за ним достаточно решительно идти.

Он отпустил её руку, но остался на колене, глядя на неё снизу вверх, ожидая. Вся её вселенная сузилась до его израненного лица, до белого оленя, лежащего позади него, до тишины, которая давила на уши. Она видела в его глазах не просто формальное предложение трофея. Она видела вопрос. Видела признание. Видела тот самый мост, который она боялась разрушить своим безрассудством.

Она сделала шаг вперёть. Руки её дрожали. Она наклонилась и, как того требовал древний обычай, легонько, почти неуверенно, коснулась губами его щеки. Кожа была холодной, покрытой лёгкой щетиной и пылью дорог. Она почувствовала, как он на мгновение замер, как будто её прикосновение было для него не меньшей наградой, чем сам олень.

— Спасибо, — прошептала она, отстраняясь, и её голос прозвучал хрипло и чуждо. — Это… невероятный дар. Но ваша безопасность… она дороже любой добычи.