Цветок, похожий на звезду. Весна.

Глава 2

2

Назавтра я едва дожила до первого перекура.

— Прошу высказываться, — предложил наш железный профорг Гордеев после моего пламенного выступления. — Регламент одна минута, — назначил он, взглянув на часы, и выбросил сигарету в кучу мусора.

— Лабуда! — высказался первым Женька и уложился в одну секунду.

Кондратьев и Горлов, примостив между собой походную шахматную доску, уже успели разменяться фигурами.

— Горлов, скажи, не отсутствуй, — одёрнула их дисциплинированная Ира.

Дима Горлов раздражённо дрыгнул рукой, сделал ход, после чего взглянул осмысленно.

— Э-э, — сосредоточился он, — видите ли, дело в том, что у меня вызывает сильнейшее сомнение… м-м… сам факт… о, пардон! — он потерял пешку и основательно замолчал.

— Девочки-и! — Люська заворожено обводила всех своими зелёными глазищами. — Ой, девочки-и, высокие, светловолосые. Не то, что наши!

Она метнула взгляд на Гордеева, но лицо железного профорга было непроницаемым.

— А почему они в контакт не вступают? — спросил Кондратьев. Он любил обстоятельный образ жизни.

— Они присматриваются, — сообразила Люська. — Мало ли что.

— Что касается Альфы Центавра, — воспрянул Дима после удачного хода, — то, насколько мне известно, наука отрицает возможность существования жизни на её планетных системах, а, следовательно, цивилизации.

Люська внимательно выслушала и обеспокоено уставилась на меня. Я пожала плечами.

— Платье новое сошью, — решила Люська на всякий случай. — Макси. С оборками. Или лучше с разрезом. Как думаешь, Ир? Сейчас все шьют с разрезом. Вот от сих до сих.

Она показала, до каких пор разрез. Кондратьев с Горловым отвлеклись от шахмат посмотреть, после чего Кондратьев присвистнул, а Дима печально вздохнул. Гордеев безмолвствовал, изломив бровь.

— Ничего не понимаете! — расстроилась Люська. — Технари. Пришельцы и то бы поняли.

— Пришельцев интересуют не моды, а научно-технические и культурные достижения, — сформулировала Ира. — Надо думать не о платьях, а о своём духовном облике.

Женька заржал и повалился на кучу веток, приготовленных для вывоза. Гордеевская сигарета проточила прах старых листьев, и в звонкий воздух взошла нежная вибрирующая струйка дыма. Наши КБ-шники уставились на неё, охваченные созерцательным отупением. Грело солнышко. По соседству, во владениях подшефной школы, дикие школяры тоже отдраивали территорию и вопили, как резаные. От нас было видно, как там, между ними, снуёт Оксана, высокая, в яркой куртке.

Женька поднялся, хрустнул молодым телом и одним прыжком прибил зыбкий дымок.

— Я эту лабуду ещё в прошлом году читал, — объявил он. — Развесили уши… Скажите, работать неохота!

Он поднял грабли, сбалансировал их на плече и ушёл, крепко тараня землю новыми кроссовками.

— Врёт, — убито сказала Люська, глядя ему вслед. — Врёт, правда, Гена?

Гена Гордеев молчал, сосредоточенно разглядывал верхушки тополей, в которых уже вился зеленоватый предмайский туманчик.

— А я видела этого вашего пришельца, — вдруг незапланированно внедрилась в дискуссию тётя Феня. Она стояла под рукописным плакатом «Все – на субботник!», в белом платочке, воинственная.

— Говорит, — авторитетно начала она, — купи, говорит, бабка, груши. Открыл котомку — а там и правда груши. Во-от такие, — тётя Феня потрясла сложенными кулаками. — Сразу видать, не наши груши. И сам с усами! — торжественно закончила она.

— И груши были из солнечной Грузии, — весело заключил Кондратьев.

— Что же я, грузина не узнаю, — обиделась тётя Феня.

— Атас, — спокойно провозгласил Гордеев, дальнозорко вглядываясь вдаль. — Близится шеф. Все по местам!

Наши отдохнувшие КБ-шники резво вскочили. Кондратьев виртуозным жестом карманника упрятал шахматы и подмигнул мне. Я молча отвернулась.

— А почём были груши, тётя Феня? — заинтересованно спросила за моей спиной Люська.