Цветок пустыни

Песнь восемнадцатая. Эпос «О всё видавшем»

    Песнь восемнадцатая. Эпос «О всё видавшем».    

       Отпив вина, энси продолжил говорить со мной и публикой в храме:

       — Покойные боги моей страны, поняв, что не могут одолеть меня силой, наслали на нас болезни, от такой хитрости нет спасения! Что может мощь и сила против мелких злых духов, что проникают через поры кожи? Мой названный брат решил стать искупительной жертвой за все мои прегрешения, забрав на себя ещё и мою болезнь. Так он умер, но перед смертью, мучаясь в болях, он проклял свою любовницу Шамхат за то, что она сделала его человеком, обрекла на печальную гибель в самом рассвете сил. Если бы не она, он бы до сих пор жил зверем и скакал с животными на воле. Любил бы коз и ослиц вместо сладких женщин!

       «Давай, блудница, тебе долю назначу,

       Что не кончится во веки вечные в мире;

       Прокляну великим проклятьем,

       Чтобы скоро то проклятье тебя бы постигло

       Пусть ты не устроишь себе дома на радость,

       Пусть заливают пивом твоё прекрасное лоно.

       Пусть пьяный заблюёт твоё платье в праздник,

       Пусть он отберёт твои красивые бусы,

       Пусть горшечник вдогонку тебе глину швыряет,

       Пусть из светлой доли ничего тебе не будет,

       Чистое серебро, гордость людей и здоровье,

       Пусть у тебя не водятся в доме

       Пусть будут брать наслажденье от тебя у порогов,

       Перекрёстки дорог тебе будут жилищем,

       Пустыри пускай тебе будут ночёвкой,

       Тень стены обиталищем будет,

       Отдыха пусть твои ноги не знают,

       По щекам пусть бьют калека и пьяный,

       Пусть кричит на тебя жена верного мужа,

       Пусть не чинит твою кровлю строитель,

       В щелях стен пусть поселятся совы пустыни,

       Пусть к тебе на пир не сходятся гости,

       Пусть проход в твоё лоно закроется гноем,

       Пусть дар будет нищ за раскрытое лоно, —

       Ибо чистому мне притворилась ты супругой,

       И над чистым мною ты обман совершила!»

       — Какие прекрасные стихи, это чьи?

       — Мои, конечно, вольно изложенные слова Энкиду сам сложил в прекрасные стихи! Мой друг, если проживёшь несколько месяцев подле меня, я прочту тебе всё. Не только про Энкиду и Шамхат. Поэма «О всё видавшем» знаменита, её даже в столице записывали на глиняных таблицах, теперь это на века. Моё имя навечно осталось в истории, это не жалкие папирусы из Та-Кемета, камни не горят и не тонут, они вечные! Не слышал разве?! Произведение назвал «Эпосом о Гильгамеше».

       — Название слышал, любой образованный человек на Земле знает об этой поэзии древних! — немного преклонил перед ним голову Прове. — Но лично не читал, простите!

       — Тогда продолжу: услышав такие недостойные речи в сторону женщины, что любила нас и ублажала, я, как и некоторые боги, осуждали Энкиду речами, взывая к совести умирающего! Шамхат его одела, кормила, отдалась ему, научила думать и сделала человеком, нельзя так с нею поступать! Она была ему и мамой-учительницей, и женой.

       «Зачем, Энкиду, блудницу Шамхат ты проклял,

       Что кормила тебя хлебом, достойным бога,

       Питьём поила, царя достойным,

       Тебя великой одеждой одела

       И в сотоварищи добрые тебе дала Гильгамеша?

       Теперь же Гильгамеш и друг, и брат твой,

       Уложит тебя на великом ложе,

       На ложе почётном тебя уложит,

       Поселит тебя слева, в месте покоя;

       Государи земли облобызают твои ноги,

       Велит он оплакать тебя народу Урука,

       Весёлым людям скорбный обряд поручит,

       А сам после тебя он рубище наденет,

       Львиной шкурой облачится, бежит в пустыню!»

       — И вновь прекрасные стихи! — захлопал в ладоши Прове, но, видя, что никто не понимает его действий, скис. — Теперь в столице новая мода! Выражать радость ударами ладоней друг об друга. Но вы продолжайте, я вас слушаю!

       — Ага-ага, странный способ! И Энкиду внял им перед кончиной, простил и благословил жрицу любви. Я долго оплакивал его, сделал прекрасного идола в честь него. Лучшие ваятели, медники, кузнецы и камнерезы возводили кумира-идола Энкиду.

       «Какого никто не делал другу:

       Друга рост и облик в нём будет явлен, —

       Подножье из камня, власы — из лазури,

       Лицо — из алебастра, из золота — чело!»

       — Великолепно, надо остаться и дослушать всю вашу поэму!

       Толпа ашшурцев тоже вопила и вторила Прове, восхваляя мерзкие стихи о блуднице и двух ублюдках. Меня бесцеремонно отодвинули в сторону. Пришлось отойти подальше, пока не затоптали, а с другого места я наконец увидела рабов. Ох, здесь им нечего делать, не к добру это! Чую, вскоре случиться страшное. А весь ужас ситуации настал тогда, когда узрела среди двоих ту, которой не должна быть тут. Одна из моих подруг, та, что болела — Зезира. Только не она! Как же так?! Почему именно ты, а никто иной?! Вторым рабом был мужчина, кажется, тоже мой соотечественник, в любом случае, чужак для местных. Он был бойкого нраву, весь забитый, грязный и понурый, он сидел на полу. Слышала, что его избили охранники, поломали рёбра и ногу.