Цветок пустыни

Песнь одиннадцатая. Разоблачение

    Песнь одиннадцатая. Разоблачение.    

        — Девушки, нужно стать на пост, — поев втроём, мы начали обсуждать текущие проблемы. Слово, конечно же, взял Мамона, как самый старший и мужчина. — Дикие звери всё-таки, кто-то должен следить за обстановкой. Раз Прове не в состоянии, то делим время на троих. Кто пойдёт первым? Распределим очередь?

        — Ты прав, но у меня есть парочка вопросов к тебе, — я решила раскрыться и поговорить по душам. — Давай по чесноку? Без лжи и недоказанности.

        — Неужто! Ну давай, валяй. Но сразу говорю, вы мне нравитесь, и если вы обе не с Прове, то почему бы одной из вас не посмотреть в мою сторону?

        — А ещё ты бывший раб и давно не видел женщин. Мужчины, как известно, жить без них не могут. И такие слова ты скажешь любой драной кошке.

        — Ты перебарщиваешь! — улыбнулся нам мужчина. — Сама посмотри, хотя мы тут одни, я на вас не накидываюсь, держу себя в руках. Так чего ты хотела спросить?

        — Скажи честно, ты вёз Прове в столицу вашу, чтобы продать? А мы спутали тебе планы, уехав на запад.

        — Что за глупости! Зачем мне это? — мужчина смотрел на нас удивлённо, но глаза его были хитрые и кровожадные.

        — А зачем тебе помогать ему? Расскажи свою версию событий, как вы встретились, от чего такая дружба, что ты аж пустился с нами в путь в чужую страну? Почему мы сейчас сидим в столь опасной и дикой местности, покинутой людьми? Зачем ты ради чужого человека рискуешь жизнью?

        — Ладно! — решил поедать нам свою историю Мамона. — Убедившись, что все освобождённые, кстати говоря, тобой рабы ушли, я начал шерстить местность, чтобы забрать хоть что-нибудь ценное. Всех рабов и рабынь, запертых в других местах, эти шакалы перебили и изнасиловали.

        — Мою сестру тоже? — спросила Ифе, до этого молчавшая, но внимательно слушавшая. — Значит, её убили не местные ублюдки, а рабы?

        — Этого я точно не знаю, для меня они все были на одно лицо, незнакомцы. Это потом её нашёл Прове и, увидев, что вы похожи, теперь понимаю, что вы были сёстры. Когда и как она была убита, не знаю.

        — Ну конечно ты не знаешь! — обвинила его моя служанка. — А как иначе?! Сделай это ты сам лично, разве признался бы?!

        — Ифе, я всё понимаю, но сейчас речь не об этом, — прервала закипавшую в злобе подругу. — Мамона, рассказывай, как там дальше было.

        — Потом я заметил, как через ворота зашёл верблюд. Прове так на нём сидел, что сразу видно было — впервые верхом. Он не обращал внимания ни на что вокруг. Мне даже особо прятаться не пришлось. В этот момент я решил пронаблюдать, что он будет делать и кто это такой.

        — Выяснил? — поинтересовалась я.

        — Куда там! Он всё чудил и чудил, — засмеялся Мамона. — Поэтому я решил его схватить. Несмотря на меч, он не казался опасным, худой и явно не воин. Он направился прямиком к сгоревшему и уже почти не тлевшему храму. Больше не интересовался ничем. И тогда я подумал: если он местный, то должен был побежать искать и спасать своих. Если чужой, то попытаться разобраться, что творится, конечно, попутно начав грабить всё, что плохо лежит. В общем, поступить как нормальный человек. Ан нет, попёрся к сгоревшему храму! Потом он оголил свою голову, и я увидел, что это чужеземец с севера. Редко когда увидишь в наших песках светловолосого. Да и черты лица были не наши, как и не ваши. Вот и возникает вопрос: откуда он такой?

        — Много будешь знать, скоро представишься! За чужие тайны, знаешь ли, убивают.

        Ифе молчала и внимательно слушала, не встревая. Общались только мы с Мамоной.

        — Ладно, как скажешь, — он продолжил свой рассказ. — Я понял, что он хочет святотатствовать, когда тот начал разгребать остатки алтаря. Несмотря на то, что я формально верую в Ваала, мне было без разницы.

        — Никакого праведного гнева? Убить иноверца, спасти скрижаль, обрести святость среди своих?

        — Это всегда успеется, — пояснил ашшурец, — всегда лучше чужими руками жар разгребать. Пока он там ковыряется палкой и ищет что-то, ты на выходе его перехватываешь. Осквернитель он там или клад прикопанный нашёл, выяснить всегда успеется. А я если чему и поклоняюсь, то деньгами и богатству. Не будь я Мамоной, если верить буду в сказки про добреньких богов! Только полновесные золотые и серебряные, будь то наши таланты, секели, мины или ваши утены и дебены. Вот чему я поклоняюсь и во что верую.

        — Услады с женщинами и деньги, — напомнила о себе Ифе, — и правильно, вера в богов тут третья лишняя.

        — Тс-с-с! — шикаю я на Ифе, пусть замолкнет. — Что было дальше?

        — Когда он наконец что-то нашёл, я уже был сзади него и намеревался оглушить. Ну не убивать же! И тут он вытащил скрижаль, которая засветилась ярче солнце на небе. Он повернул голову вбок, явно зная, что это случится. Видимо, хотел зажмуриться, но увидел меня. Я же смотрел на него, даже занёс удар плашмя топором, поэтому ослеп от света в скрижали, и удар прошёл слабый, вскользь по плечу. Пока я сослепу шарился по земле, обжигая руки от не до конца остывших после пожара остатков храма, он уже пришёл в себя. Отобрал у меня топор и даже попытался вытянуть со спины прикреплённое копьё.

        — Я так понимаю, ему ничего не удалось с тобой сделать? — спросила я, при этом отлично осознавая, что это риторический вопрос, если говорить про этого неумёху с Луны.