Цветок пустыни

11. После заката

Примечания к главе
Салахаддин был по национальности курдом.
Юсуф ибн Айюб - Юсуф, сын Айюба.
Сюзерен в феодальной системе - начальник, вассал - его подчинённый.
Сура - одна из глав Корана. Желательно зачитывать её вслух (из книги или наизусть), не прерываясь.

___

Возвращаясь под своды дворца рядом с Салахаддином, Анжелика предполагала, что дворцовый ужин будет суровым, чинным и холодным мероприятием - пафосные речи, холодные вежливые реплики и всё в том же духе. К её радостному удивлению, атмосфера ужина была простой и сердечной - как сам хозяин дворца. Вероятно, именно он задавал здесь такой тон.

За ужином Анжелика встретила уже знакомого ей врача Абдул-Латифа, парочку эмиров из других городов (как поняла Анжелика, находящихся в подчинении у Салахаддина), муллу, военного судью - кади - по имени Бахаддин и двоих старших сыновей султана, парней в возрасте чуть за двадцать. Анжелика, мило знакомясь со всеми, мимолётно подумала, что это весьма забавно, когда у твоего бойфренда сыновья ближе к тебе по возрасту, чем он сам. Впрочем, разница в возрасте с Салахаддином, которому было, как она припоминала, за пятьдесят, не смущала её абсолютно, поскольку по красоте и энергии он превосходил в её глазах любого.

- Попробуй печёную куропатку, Анджелика, - говорит Салахаддин, и тотчас же служанка спешит к ней с широким серебряным блюдом. Анжелика слушает мягкий хрипловатый голос султана, смотрит в его чёрные глаза, и видит там только сдержанный мягкий свет - будто отсвет того дерзкого пламени, которое полыхало в его взгляде совсем недавно. Пожалуй, за ужином он ей подмигивать не будет. Анжелика подавила вздох и взялась за куропатку - мясо в самый раз, не сухое и не жирное.

- Советую к куропатке чёрный перец, - предложил Бахаддин. На его круглом бородатом лице видно было выражение добродушия и приязни. - У вас на Руси перец едят?

- Едят иногда, - улыбнулась Анжелика, - но обычно не очень много.

- Я слышал, новый караван прибыл, - заметил один из эмиров, - со специями, шёлком...

- Да, мы закупились как раз у них, - сказал Салахаддин. - Этот караван прибыл из Багдада.

Салахаддин притягивает взгляд Анжелики раз за разом - его мягкие манеры, изящество длинных тонких пальцев, которыми он расправляется с едой, его низкий дружелюбный голос, которым он говорит с каждым. Впрочем, всё за столом будто крутится вокруг него - даже если он молчит.

- Говорят, караван-сараи переполнены, - одобрительно произнёс тот же эмир.

Мулла заметил:

- Паломники прибывают со всего света, - он покосился на Анжелику, - и христианские, и наши единоверцы. В последние дни мусульман, приехавших поклониться святыням, очень много.

Второй эмир взволнованным голосом осведомился:

- А как обстоят дела вокруг города, всё спокойно, я надеюсь?

- На сегодняшний день стычек не было, - мягко отвечает ему Салахаддин. Анжелике слышится, что под любезным бархатом его голоса впервые слышен звон металла. "Мусульманские паломники спешат посетить святое место, пока оно в руках единоверца", мрачно подумала Анжелика и вместе с ней, по-видимому, все присутствующие.

Бахаддин поспешно спросил:

- Салахаддин, Аль-Адиль всё же приедет завтра?

- Да, - кивнул султан, - гонец сегодня присылал известие, что он уже близко. Иншаллах, завтра после обеда он должен быть тут.

- А кто это? - полюбопытствовала Анжелика.

- Мой брат, - пояснил Салахаддин.

- Будет ли по этому случаю приём, о султан? - спросил Абдул-Латиф. Салахаддин покачал головой:

- Увы, нет времени. Мы побеседуем во второй половине дня, а послезавтра Аль-Адиль уже выезжает в Египет.

"Я не увижу Салахаддина завтра", думает Анжелика немного печально. За неполных два дня видеть огонь его чёрных глаз уже стало для неё приятной привычкой. Салахаддин перехватывает её взгляд и чуть улыбается, глядя ей в глаза.

- Халва очень вкусная. Попробуй, Анджелика, - предлагает он, и девушка улыбается в ответ.

***

Совершая вечерний намаз, Салахаддин сидел на молитвенном коврике рядом со своим другом, Бахаддином. Свечи, зажжённые в спальне Салахаддина, трепетали от лёгкого ветерка, влетавшего в раскрытую балконную дверь, и изредка его порывы доносили и до султана свежий воздух, подслащённый запахом цветов под балконом. Бахаддин читал наизусть суру из Корана, и выбранная им сура - тридцатая - была посвящена наградам для людей праведных.

- Среди Его знамений - то, что Он сотворил вас из земли. После этого вы стали родом человеческим и расселяетесь, - Бахаддин прикрыл глаза, и его голос звучал негромко и размеренно. - Среди Его знамений - то, что Он сотворил из вас самих жен для вас, чтобы вы находили в них успокоение, и установил между вами любовь и милосердие...

Дочитав суру до конца, Бахаддин обеспокоенно проговорил:

- Ты будто витаешь мыслями далеко отсюда, Юсуф. Что-то стряслось?

- Нет, друг мой, - отвечал ему Салахаддин, выныривая из своих мыслей, - альхамдуллях, всё в порядке.

Он отогнал воспоминания о смеющихся зелёных глазах, о светлой персиковой коже, о стройных... и заставил себя сконцентрироваться на молитве.

Наконец Бахаддин произнёс традиционное пожелание на ночь "пусть хорошие новости разбудят тебя, Юсуф" и отправился к себе. Салахаддин стоял, опираясь плечом о балконный косяк и вдыхая свежий, вольный воздух ночи, и были рядом с ним только всевышний и незримо витающий рядом ясноглазый, капризный образ.

Он усилием воли всё же отправился в кровать - многое следовало сделать завтра с утра. Но сон не желал приходить. Салахаддин лежал в постели с закрытыми глазами и вспоминал далёкую юность. Юношей он мечтал о страстной, пламенной любви - такой, какой она представала перед его глазами, когда он шептал строки из древней арабской поэзии. Десятитомный сборник этой поэзии, "Хамасу", он знал наизусть.

Однако женился он по выбору своего отца - на хрупкой черноглазой девушке, его ровеснице. Они были очень юными тогда. Супруги жили дружно, но волшебства пылкой страсти не было в их отношениях... Салахаддин берёг жену и давал ей всё, в чём она нуждалась. Она же всегда и во всём поддерживала его. Салахаддин, вернее, тогда ещё просто Юсуф ибн Айюб, всегда знал, что жена одобрит его поступки, когда отстаивал своё мнение перед его тогдашним сюзереном Нуреддином - о том, как следует справедливо править вверенными ему, юноше, землями.