Цветок в книге

Глава 1. Беседка

Имение Вербенских, лето 182... года
Лето в тот год выдалось душным, и даже к вечеру каменные стены усадьбы не остывали, дышали в лицо сухим жаром, точно печь. В большой зале, где давали званый ужин, горели сотни свечей, и от их живого, дрожащего пламени духота делалась и вовсе невыносимой. Платье было хоть выжимай.
Нина сидела на дальнем конце стола, рядом с гувернанткой, и честно пыталась делать вид, что внимательно слушает наставления взрослых. Получалось скверно. Ей только недавно позволили оставаться на приёмах дольше обычного — жест высокой родительской милости, — но вместо радости она ощущала лишь скуку пополам с неудобством. Парадное платье из розового муслина, которое так нравилось ей дома перед зеркалом, теперь кололось и казалось ужасно тесным. В корсет ей, слава богу, ещё не затягивали, но лента под грудью была завязана слишком туго, и Нина то и дело незаметно пыталась её ослабить.
Она украдкой глянула туда, где сидел Алексей Вербенский. Его посадили через два стула от отца. В свои четырнадцать он уже держался совсем по-взрослому: прямая спина, серьёзное выражение на красивом, чуть скуластом лице. Он слушал какого-то пожилого господина с орденом и даже не вертел головой по сторонам, как сделал бы любой другой мальчишка.

— Скука смертная, — прошептала Нина одними губами, ни к кому не обращаясь.
Гувернантка мадемуазель Лоран сделала строгое лицо и прижала палец к губам. Нина вздохнула и уставилась в тарелку с нетронутым десертом. Клубничное безе выглядело так, словно его тоже утомила духота.
Взрослые тем временем заговорили о земельных наделах, и Нина поняла: если она просидит здесь ещё хоть минуту, то просто уснёт лицом в скатерть. Будет страшный позор, маменька расстроится, а отец потом три дня станет поджимать губы при взгляде на неё — это было его обычное наказание, и Нина боялась его куда больше, чем крика.
Она осторожно сползла со стула. Мадемуазель Лоран как раз отвлеклась — беседовала с соседкой, — и Нина, пригибаясь, как заправский индеец из книжки про американские колонии, проскользнула вдоль стены к двери, ведущей на боковую лестницу.
В коридоре было темно и прохладно. Она перевела дух и уже хотела бежать в детскую, когда услышала за спиной быстрые шаги. Обернулась — и сердце ёкнуло.
Алексей.
Он тоже сбежал. И вид у него был какой-то заговорщицкий.

— Ты куда? — шёпотом спросил он, хотя никто их тут не мог услышать.

— Куда угодно, лишь бы подальше. А ты?

— Туда же, — он коротко усмехнулся. — Пойдём в сад. Там сейчас никого.
Ни одного взрослого рядом, только Алексей, протягивающий ей руку, и тёмное окно в конце коридора, за которым стрекотали поздние цикады. Нина ни секунды не колебалась.
Они выскользнули через боковую дверь в сад.
Здесь дышалось совершенно иначе. Ночной воздух пах сиренью и влажной землёй, где-то журчала вода в фонтане, а небо над головой было бархатно-синим, и первые звёзды уже прокололи его золотыми булавками. Дорожка из белого гравия мягко хрустела под каблучками. Свет из окон зала падал на газон длинными тёплыми полосами, и в этих полосах серебрились мотыльки.

— Сюда, — Алексей потянул её за руку.
Беседка стояла в глубине сада, там, где заканчивались стриженые кусты и начиналась дикая сирень. Старая, деревянная, вся увитая плетистыми розами, которые цвели сейчас так буйно, что почти скрывали резные опоры. В темноте белые цветы светились, точно фарфоровые.
Они забрались внутрь. Отсюда, если чуть отодвинуть ветку, была видна бальная зала — ярко освещённый прямоугольник, в котором двигались тени. Взрослые как раз вышли из-за стола и теперь танцевали. Музыка доносилась сюда приглушённо, словно сквозь вату, и оттого казалась особенно прекрасной.
Нина, запыхавшись, села на скамейку. Алексей устроился рядом. Какое-то время они молчали, глядя на далёкие силуэты.

— Смотри, — вдруг сказал он, указывая на окна. — Вон твоя матушка танцует с твоим отцом.

И правда: в окне мелькнул бирюзовый шлейф платья госпожи Гордеевой и тёмно-зелёный сюртук. Родители кружились медленно, церемонно, точно на шахматной доске.

— Красиво, — прошептала Нина.

— Скукотища, — передразнил её Алексей, но беззлобно. — Когда я вырасту, на первом балу приглашу на танец только тебя.
Нина повернула голову. В полумраке лицо его казалось совсем взрослым — тени легли на скулы, глаза блестели.

— Обещаешь?

— Обещаю.
У него был серьёзный голос. Такой, каким дают слово офицеры перед дуэлью, а не мальчишки в летнем саду. Нина вдруг ощутила, как внутри что-то замерло — тёплое, хрупкое и совершенно новое. Будто бабочка проснулась под рёбрами.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
Потом Нина, движимая порывом, который сама не смогла бы объяснить, наклонилась и быстро поцеловала его в щёку. Губы обожгло о смуглую, горячую от летнего воздуха кожу. Пахло от него ромашкой и свежестью.

— Ты чего? — он отпрянул, но скорее удивлённо, чем сердито.
Она залилась краской — хорошо, что в темноте не видно.

— Ничего. Просто так.
Алексей потрогал щёку, словно проверяя, не осталось ли там мокрого следа.

— Девчонки странные, — изрёк он философски.
Нина фыркнула и тряхнула головой. Глупая выходка, конечно. Но сердце колотилось быстро-быстро. И ей вдруг захотелось быть смелой — до конца, раз уж они всё равно нарушили все мыслимые приличия.

— Когда ты сделаешь мне предложение, мы поцелуемся по-настоящему, — сказала она громче, чем собиралась. — Как взрослые.
Алексей уставился на неё. Она думала, он засмеётся, но он не засмеялся. Только взгляд стал каким-то новым — будто он впервые увидел перед собой не просто соседскую девчонку, с которой можно бегать наперегонки и дразниться, а кого-то ещё.

— По-настоящему, — повторил он медленно.

— Да. Это мое обещание.
Он ничего не ответил, только протянул руку к кусту роз, обвивавшему вход в беседку, и отыскал маленький, ещё не до конца распустившийся бутон. Сорвал осторожно, боясь уколоться. Белые лепестки были плотно скручены, но уже источали слабый, горьковато-сладкий аромат.