Цветы для Елены

Пролог.

Воздух в мастерской был густым и сладким, как церковный ладан, только вместо молитв здесь витали запахи скипидара, старого дерева и безмолвного отчаяния. Пыль, позолоченная лучами заходящего солнца, лениво кружила в столбах света, падавших с высоких окон под потолком. Она опускалась на холсты, на палитры, застывшие с комками масляной краски, на бронзовые ручки шкафов, превращая все в призрачное, нереальное царство.

В центре этого царства, неподвижный, как один из своих холстов, стоял Максим Воронов.

Год. Целый год.

Его пальцы, привыкшие к уверенным, почти яростным движениям, к мазкам, рождавшим жизнь из хаоса красок, теперь бесцельно скользили по шершавой поверхности мольберта. Завтра — вернисаж. Его триумф. Главное событие арт-сезона, которого ждала вся столица. Апофеоз его карьеры.

«Воронов. Возвращение», — кричали афиши по всему городу.

Возвращение к чему? К славе? К деньгам? К пустоте.

Он медленно обвел взглядом мастерскую. Она была похожа на склеп, на музей одного человека. Или одной души. Десятки холстов, больших и малых, смотрели на него со стен, из темных углов, прислоненные к стенам. На всех них — она. Елена.

Только Елена.

Вот она смеется, запрокинув голову, и кажется, что сейчас в тишине мастерской прозвучит ее хохот, звонкий и заразительный. Вот она серьезная, смотрящая куда-то внутрь себя, и в ее огромных, как летнее небо, глазах читается бездонная глубина. Вот она в полумраке, обнаженная, закутанная лишь в складки простыни, и свет на холсте исходит не от окна, а от ее кожи.

Он писал ее влюбленным, одержимым, боготворящим. Он ловил каждую веснушку на ее носу, каждую искорку в глазах, каждую тень улыбки. Он знал каждую клеточку ее лица, каждый изгиб тела лучше, чем свои собственные. Она была его вселенной, его воздухом, его навязчивой идеей. Его музой.

А теперь все это было просто товаром. Экспонатами для выставки. Предметами торга.

Максим тяжело вздохнул, и его взгляд упал на вазу из темно-синего стекла, стоявшую на массивном дубовом столе посреди хаоса. В ней торчал жалкий, иссохший скелет букета. Сиреневые ирисы. Когда-то они были сочными, бархатистыми, пахли весной и надеждой. Теперь это были просто ломкие прутики, покрытые пылью, едва державшие форму, напоминающую цветок. Он не мог выбросить их. Это был последний материальный след того дня. Дня, когда все закончилось.

Он закрыл глаза, и время обратным ходом рвануло назад, к тому утру.

Солнце било в глаза, и он ворчал, натягивая на себя футболку. В мастерской пахло кофе и свежей выпечкой, которую Елена принесла из их любимой булочной.

— Вставай, соня! — ее смех колокольчиком рассыпался по комнате. — Смотри, какие ирисы расцвели у Марьи Ивановны! Украла для тебя парочку. Они же точно цвета на твоей палитре! Она тыкала ему в нос букетиком, холодными каплями росы на лепестках. Он смеялся, ловил ее за тонкую талию, целовал в шею под самой мочкой уха — то самое место, откуда она сразу вся сникала, как кошка.

— Отстань, бездарь! — она вырывалась, но ее глаза смеялись. — У меня пары через час. А ты обещал сегодня начать новый холст. Тот, большой.

— Я уже начал, — он не отпускал ее. — Эскиз. У меня в голове он идеален. Ты в белом платье, у окна, а свет… свет будет падать так, что ты будешь светиться изнутри.

— Фу, какая романтика, — она скривила нос, но было видно, что ей приятно. — Ладно, я вечером приду, посмотрю на этот шедевр. Только, чур, не залей всю краску на пол, как в прошлый раз.

Она выскользнула из его объятий, поцеловала в щеку и выпорхнула за дверь. Легкий топот ее каблучков затих внизу на лестнице. Он подошел к окну, увидел, как ее стройная фигурка вынырнула из подъезда и зашагала по бульвару, раскачивая сумкой через плечо. Солнце играло в ее волосах, делая их не просто русыми, а золотыми. Она обернулась, помахала ему рукой и скрылась за поворотом.

Он больше никогда ее не видел.

Вечером она не пришла. Не отвечала на телефон. Сначала он злился. Потом начал волноваться. Потом… потом был звонок ее взволнованной маме, милиция, бесконечные вопросы, пустые взгляды оперативников, которые сначала думали, что она просто ушла от знаменитого, но сложного художника. Потом — тишина. Год тишины.

Его муза не ушла. Она растворилась. Испарилась. И увела с собой весь свет, весь цвет, все звуки его мира.

Резкий, наглый звонок домофона вырвал его из воспоминаний. Он вздрогнул. Кто? Он никого не ждал. Пресса была допущена только на завтра, на официальное открытие. Он медленно подошел к панели.

—Да?

—Максим Воронов? — голос был молодым, настойчивым, чуть хрипловатым от плохого сигнала. — Дмитрий Колесников, «Глянцевый журнал». Мне нужен комментарий для завтрашнего номера.

Максим чуть не рассмеялся. «Глянцевый журнал». Какое им дело до его искусства? Им нужны сплетни. Скандал. Слеза.

—Вы не вовремя. Все вопросы — завтра.

—Я знаю. Именно поэтому я сегодня. Мне нужен эксклюзив. Пять минут. Вы не пожалеете.

В голосе была наглая уверенность, которая почему-то сработала. Возможно, потому, что это было хоть какое-то живое взаимодействие, разрыв этой удушающей годовой тишины. Максим молча нажал кнопку разблокировки двери.

Через минуту в мастерскую ворвался не просто человек — ворвался вихрь энергии. Молодой парень в модной кожанке, с щетиной в два дня и слишком уверенным взглядом. Он нес с собой запах улицы, холодного осеннего воздуха и голод — журналистский голод.

—Воронов, — отрывисто кивнул он, оглядывая мастерскую жадным, все запоминающим взглядом. Его глаза скользнули по портретам, и в них вспыхнул неподдельный восторг, быстро прикрытый профессиональной маской. — Мощно. Я в шоке. Правда.

Максим не предложил ему сесть.

—У вас пять минут, мистер Колесников. Говорите.

—Ну, формальности… — журналист достал диктофон, щелкнул, положил на стол рядом с мертвыми ирисами. Красная лампочка замигала, как капелька крови. — Выставка — громадное событие. Весь город говорит. Инвесторы, критики, коллекционеры… все в ожидании. Вы довольны?