Цветы для Елены

Глава 1. Последний портрет.

Воздух в мастерской был густым и сладким, как пролитый мед, смешанный с едкой пыльцой творческого безумия. Он состоял из запахов: льняного масла, скипидара, свежего грунта на холстах и едва уловимого, горьковатого аромата жженого кофе из старой эспрессо-машины. Лучи позднего полуденного солнца, пробиваясь сквозь высокие запыленные окна, освещали мириады пылинок, превращая их в золотую взвесь, танцующую в такт неспешным движениям кисти.

В центре этого хаотичного рая, на низком постаменте, залитая светом, сидела она. Елена.

Она была одета в простое платье цвета увядшей розы, ткань которого мягко облегала ее хрупкие плечи и струилась по коленям. Ее ноги были босы, и этот контраст — утонченная линия щиколотки и шершавые, испачканные краской половицы — сводил Максима с ума. Он писал ее не первый час, и мускулы на ее спине, должно быть, ныли от неподвижности, но она не подавала вида. Ее лицо, обращенное к свету, было спокойно и отстраненно. Она смотрела куда-то вдаль, за пределы студии, за пределы этого города, и в ее огромных, серых, как дымка, глазах плескалась целая вселенная, которую Максим отчаянно пытался поймать и заключить в границы холста.

Его рука двигалась с уверенностью хирурга и скоростью дуэлянта. Широкой кистью он задавал фон — тревожные, глубокие тона умбры и охры, на которых ее фигура должна была светиться, как жемчужина в раковине. Малой, тончайшей, почти волосяной кисточкой он выписывал изгиб ее губ, едва тронутый усталостью, игру света на мочке уха, едва видную голубую жилку на виске.

Он был на пике. Каждое движение было выверено, каждая краска на палитре ложилась именно так, как он задумал. Это был тот редкий, божественный момент, когда художник не творит, а лишь слушает, пропуская через себя нечто большее. И источником этого «большего» была она. Всегда она.

— Ты сегодня молчишь, — его голос прозвучал хрипло, нарушая гипнотическую тишину. Он не отрывался от холста. — О чем думаешь?

Елена медленно перевела на него взгляд. Казалось, ей потребовалось усилие, чтобы вернуться из своих далеких миров в эту запыленную мастерскую.

—О том, что у меня затекла нога, — она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. — И что ты, наверное, единственный человек в мире, кто может заставить меня сидеть так долго, обещая «совсем чуть-чуть».

— Это не я заставляю. Это искусство, — он сделал яростный мазок ультрамарином в тени платья. — Оно требует жертв. А твои ноги — жертва более чем достойная.

— Спасибо, польщена, — она пошевелила пальцами ног, пытаясь разогнать онемение. — А о чем думаешь ты? Когда вот так вглядываешься в меня. Ты же не просто мое лицо видишь.

Максим на секунду замер, кисть застыла в воздухе.

—Я вижу… историю. Трепет. Легкий страх.

Он произнес это тихо, но слова упали в тишину, как камни. Елена чуть заметно вздрогнула.

—Страх? — она заставила себя рассмеяться, и звук получился немного фальшивым. — Боюсь, что ты меня в синий цвет вымажешь? Ты это уже делал.

— Не тот страх. Не передо мной. — Он отложил кисть, взял тряпку, вытирая пальцы, испачканные в сиене. Он подошел к ней ближе, встал между ней и светом, и его тень накрыла ее полностью. — Ты в последнее время как натянутая струна. Как будто ждешь, что с потолка кирпич упадет. Что происходит, Лен?

Она отвела взгляд, ее пальцы бессознательно скручивали край платья.

—Ничего, Макс. Устала, наверное. Сессия скоро. Преподаватели достали. Обычная студенческая жизнь.

Максим не отводил пристального взгляда, и под этим давлением ее защитная стена дала трещину. Она отвернулась, ее пальцы с новой силой принялись мять и скручивать край платья, будто она пыталась выжать из ткани правду.

— Ладно,— тихо, почти выдохом, произнесла она. — Не совсем ничего. Мне… несколько дней назад начали приходить письма. Электронные. Анонимные.

Максим замер,весь его гнев и нетерпение мгновенно уступили место леденящему вниманию.

— Какие письма? — его голос прозвучал глухо, как удар по натянутой кожи барабана.

— Сначала одно. Просто… комплимент. Слишком восторженный, немного жутковатый. Я подумала, что это кто-то из группы, дурачится. Удалила. Но на следующий день пришло другое. Там уже было не до смеха. — Она замолчала, глотая воздух, будто ей не хватало кислорода в густой, сладкой атмосфере мастерской. — Он… отправитель… знал, во что я была одета вчера. Описал рисунок на моей блузке. И написал, что цвет мне к лицу, но синий, цвет твоего ультрамарина, подошел бы мне больше. Как тень на воде.

В мастерской стало тихо настолько,что слышно было, как потрескивает застывающая краска на палитре. Максим почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Кто-то наблюдал за ней. Внимательно, пристрастно. И этот кто-то знал о его картинах, о его красках. Это было уже не абстрактное «что-то», это обретало форму и контур.

— Покажи мне, — потребовал он, делая шаг вперед.

Она лишь покачала головой,и в ее глазах мелькнул стыд, смешанный со страхом.

— Я удалила. Стереть. Забыть. Макс, ты же понимаешь, это же просто… какой-то псих. Их полно в городе. Может, это тот бомж, что вечно сидит у нашего корпуса и бормочет что-то под нос. Или однокурсник, которому я на экзамене не дала списать.

Она пыталась убедить его, но в первую очередь — убедить себя. Слова лились торопливо, неровно, выдавая ее настоящую панику.

— Ты должна была сказать мне сразу,— прошипел он. В его голове уже проносились обрывки мыслей, подозрений. Может, это завистливый коллега по цеху? Тот самовлюбленный галерист Борис, который всегда смотрел на Елену слишком долго? Или кто-то из ее прошлого, о котором она всегда говорила с неохотой, загадочными полунамеками? У нее было это умение — говорить о многом, не сказав ничего конкретного, оставляя за собой дымчатую завесу тайны, которая сводила его с ума и как мужчину, и как художника.

— Я не хотела тебя тревожить.Ты и так всегда на взводе перед выставками. И я думала… сама справлюсь. — Она обхватила себя руками, будто внезапно замерзла. — Но сегодня утром… я нашла его. У подъезда. Просто стоял под деревом. Высокий, в темном плаще, хотя дождь не шел. И смотрел. Не на меня, а куда-то в сторону, будто ждал кого-то. Но когда я прошла, я почувствовала его взгляд. Он был тяжелым, липким, как паутина. Я не оборачивалась, я почти бежала к метро. А он… он не пошел за мной. Он просто стоял. И я поняла, что он не преследователь. Он… страж. Он просто дал мне понять, что я у него на виду.