Цветы для Елены

Глава 2. Записка на дверях.

Букет сиреневых ирисов, завернутый в грубую крафтовую бумагу, казался живым и трепетным пятном в сером унынии подъезда. Максим, прижимая его к груди, с неприязнью окинул взглядом обшарпанное пространство. Дом был старый, дореволюционной постройки, но не тот, что хранит в себе дух аристократии, а тот, что давно и безнадежно сдался под натиском времени и равнодушия. Воздух пах затхлостью, вареной капустой и сладковатым ароматом дешевого освежителя, бессильного замаскировать истину.

Он ненавидел это место. Ненавидел тот факт, что Лена — его Лена, сияющая и легкая, как солнечный зайчик, — жила здесь. В этой серой, унылой клетке. Он десятки раз предлагал ей переехать к нему, снять хорошую квартиру, но она всегда упрямо отказывалась, отшучивалась, говорила, что ей здесь нравится, что это ее «берлога», ее личное пространство, не запятнанное его славой и деньгами.

«Не запятнанное», — с горькой усмешкой подумал Максим, поднимаясь по скрипучей, проваливающейся под ногами лестнице на третий этаж. Стены были испещрены детскими каракулями, а кое-где проступали старые, въевшиеся пятна неизвестного происхождения.

Его визит сегодня был попыткой перемирия. Вчерашняя размолвка в мастерской не давала ему покоя. Его вспышка ревности, его грубость… Он чувствовал себя последним подлецом. Ирисы были ее любимыми цветами. Он купил самый пышный, самый свежий букет, какой смог найти в ближайшем к ее дому цветочном ларьке. Он представлял, как ее лицо озарится удивлением, а потом той самой, особенной, сокровенной улыбкой, которую она дарила только ему. Он хотел извиниться, признаться, что сходит с ума от мысли ее потерять, и пообещать больше не давить на нее.

В кармане пальца он сжимал маленькую бархатную коробочку. Не обручальное кольцо. Пока нет. Но красивый, изящный перстень с крошечным сапфиром, цвета ее глаз в сумерках. Молчаливое обещание. Залог того, что он серьезен.

Он разжал пальцы, разглядывая потрепанный бархат коробочки. Это была не просто безделушка. Это был символ его страха. Три недели назад, после особенно жаркой ссоры, она пропала на два дня. Не брала трубку, не выходила на связь. Он сходил с ума, обзвонил всех знакомых, облазил все ее любимые места, уже готов был идти в полицию. А потом она вернулась. Бледная, уставшая, с синяками под глазами. Сказала, что уехала к подруге в другой город, забыла зарядник, хотела побыть одна. Он кричал, требовал правды, а она лишь смотрела на него своими огромными глазами, в которых плескалась такая бездонная тоска, что он замолкал, прижав ее к себе, кляня себя за подозрения. На следующее утро он пошел в ювелирный магазин и купил этот перстень. Это была его попытка купить ее уверенность, ее постоянство. Приковать ее к себе красивой, дорогой безделушкой. Теперь эта коробочка жгла ему карман. Он снова чувствовал ту же беспомощность, тот же леденящий ужас потери. Он молился, чтобы за этой дверью его ждала она, живая, реальная, чтобы он мог надеть это кольцо на ее палец и тем самым отменить тот кошмар, что начался тогда и, как он чувствовал, никогда по-настоящему не заканчивался.

Наконец он добрался до ее двери. № 34. Скромная, облупленная дверь, покрытая дешевым шпоном под дерево, с глазком, похожим на пустое черное жерло. Он замер на секунду, поправляя цветы, сглатывая комок нервного возбуждения. Затем уверенно нажал на кнопку звонка.

Резкий, пронзительный звук разрезал тишину лестничной клетки. Максим затаил дыхание, прислушиваясь. Внутри не было слышно ни шагов, ни голоса, ни лая ее старого, полуслепого мопса Бублика, который обычно тут же начинал сопеть и скрестись у двери.

Тишина.

Он нажал еще раз, дольше. Звонок заливался настойчивым, почти истеричным трелем. Ответа не последовало.

Странно. Она должна была быть дома. У нее сегодня не было пар, она сама сказала, что будет отдыхать, читать. Легкая тревога, та самая, что гнездилась в нем с вчерашнего дня, шевельнулась и подняла голову. Он достал телефон, набрал ее номер. Спустя несколько гудков раздался вежливый автоответчик: «Абонент временно недоступен…»

«Села батарея», — сразу же попытался успокоить себя Максим. Она вечно забывала заряжать телефон.

Он уже собрался было набирать смс, как его взгляд упал на косяк двери. Что-то белело там, где его раньше не было. Небольшой листок бумаги, сложенный вдвое, был приколот канцелярской кнопкой прямо на уровне глаз.

Сердце Максима дрогнуло и замерло. Это было не похоже на Елену. Она не была любительницей бумажных записок. Это был его стиль — он мог прилепить стикер на холодильник: «Хлеб, молоко, синий кобальт». Она же всегда писала сообщения.

Он шагнул ближе, нахмурившись. Бумага была обычной, офисной, формата А4. Он потянулся и сорвал листок с кнопки. Рука его почему-то дрожала.

Он развернул записку. Текст был написан от руки, быстрым, нервным, почти скомканным почерком, которым Лена никогда не писала. Ее буквы были всегда округлыми, аккуратными, школьно-красивыми. Это было похоже на попытку сымитировать ее почерк, но срывающуюся на чужую, угловатую манеру.

Он начал читать, и мир вокруг поплыл.

«Максим, прости. Я не та, кем кажусь. Ищи меня там, где тень фиалки падает на полдень. Не забывай.»

Слова ударили его в солнечное сплетение, вышибив воздух. Он перечитал их еще раз, потом еще, пытаясь найти скрытый смысл, шутку, хоть что-то, что могло бы объяснить этот бред.

«Я не та, кем кажусь». Что это значит? Какая еще не та? Он знал ее! Каждый сантиметр ее кожи, каждую родинку, каждую искорку в глазах, когда она лгала о том, кто съел последнюю конфету.

«Ищи меня там, где тень фиалки падает на полдень». Это уже было похоже на бред сумасшедшего или на чью-то злую, изощренную шутку. Какая фиалка? Какой полдень?

«Не забывай». Да как он мог забыть? Он был болен ею. Она была его кислородом.

Холодный ужас, стремительный и безжалостный, начал подниматься по его позвоночнику. Он стал молотить кулаком в дверь, уже не звеня, а глухо, отчаянно, пока костяшки не запели от боли.