Цветы для Елены

Глава 5. Первая трещина.

Время в мастерской текло иначе. Оно больше не было линейным потоком дней и ночей. Оно сгустилось в плотную, вязкую субстанцию, где прошлое, настоящее и будущее смешались в один сплошной кошмар творчества. Свет софитов, установленных Виктором, горел круглосуточно, выжигая тени и создавая искусственный, стерильный день, в котором не было места сну или покою.

Максим жил среди призраков. Десятки новых холстов, стоящие на мольбертах и прислоненные к стенам, смотрели на него глазами Елены. Он писал ее в исступлении, в лихорадке, движимый обещанием, данным Виктору, и той ядовитой надеждой, что слава действительно поможет ее найти. Он писал ее смеющейся, плачущей, задумчивой, спящей. Он выписывал каждую ресницу, каждую песчинку на ее коже, каждый отблеск света в ее волосах. Это было не творчество — это был экзорцизм. Он пытался изгнать ее из себя, перенести на холст, чтобы хоть на мгновение перестать чувствовать эту всепоглощающую боль.

Но с каждым новым портретом боль лишь усиливалась. Холсты были идеальны, техника — безупречна. Критики, которых Виктор изредка допускал в мастерскую для создания ажиотажа, разносили в пух и прах восторженные статьи о «потрясающем ренессансе Воронова», о «гении, превозмогающем страдание». Они не видели, что за безупречной техникой скрывалась пустота. Он копировал память, но не мог вдохнуть в копии душу. Его муза отсутствовала, и без нее все было лишь искусной подделкой.

Он попытался подойти к поискам как к художественной задаче — разложил все известные факты на листах ватмана, как палитру красок. Исчезновение. Записка. Слова «фиалка» и «полдень». Слова соседки о фургоне. Он соединял их линиями, искал ассоциации, пересечения. Но из этого получалась не картина, а хаотичный, бессмысленный абстракционизм. Ничто не складывалось в единое целое. Его разум, привыкший к образному мышлению, отказывался работать как детективный. В ярости он сгреб все эти листы и швырнул их в угол, к груде старых эскизов. Это был жест абсолютной капитуляции. И именно эта капитуляция, это разрушение старого, подготовила почву для нового открытия.

В эти дни его единственным собеседником был ее портрет. Тот самый, незаконченный. Он подходил к нему, вглядывался в набросанные углем глаза, ища в них ответа, подсказки, любого намека.

—Где ты? — его шепот тонул в гуле вентилятора. — Что я должен увидеть?

Ему начинало казаться,что холст отвечает ему. Не звуком, а ощущением. Легким холодком, идущим от поверхности, едва уловимым движением тени в пустом помещении. Однажды ночью, в полубреду от бессонницы и виски, он ясно услышал ее голос. Не тот, что был в жизни — звонкий и смеющийся, а тихий, сдавленный, будто доносящийся из-под толщи воды.

«Смотри под ноги,Макс. Всегда смотри под ноги. Там, где падает то, что не нужно другим».

Утром он списал это на галлюцинацию,на срыв психики. Но фраза засела в нем, как заноза. «Смотри под ноги... где падает то, что не нужно другим». Он смотрел под ноги и видел лишь мусор, окурки, пустые бутылки, лужи засохшей краски. Хаос и творческие отбросы. Он в ярости пинал их, пока не понял, что именно это она и могла иметь в виду. Не буквально под ноги, а в то, что он считал мусором, второсортным, не стоящим внимания. В свои старые, черновые работы. В тот самый угол, куда он сметал все, что считал неудачным, нецельным, негодным. Там, в этой куче бумажного хлама, могло лежать то, что он не видел, потому что не ценил. Это озарение не принесло немедленного решения, но поселило в нем новое, щемящее чувство — он что-то упускает. Он стоит вплотную к разгадке, но смотрит куда-то вдаль, в грандиозные планы, в то время как ответ лежит в мелочах, в деталях, в том, что всегда было на виду. Эта мысль сводила с ума сильнее любой откровенной мистики. И именно это чувство слепоты, этого упрямого невидения очевидного, в конечном итоге и привело к тому, что в порыве ярости он швырнул в этот самый угол кисть, а затем и пачку эскизов. Это был не просто жест отчаяния. Это был акт протеста против собственной беспомощности, против заговора молчания, в котором участвовали даже его собственные воспоминания. И хаос, который он сам и создал, оказался тем ключом, что должен был высвободить правду.

Это были наброски, подготовительные работы, черновики. Большинство — на дешевой оберточной бумаге, на оборотах старых афиш, на клочках, вырванных из блокнота.

Он с ненавистью посмотрел на этот хаос. Символ его творческого бесплодия. В порыве ярости он наклонился, схватил пачку эскизов и с силой швырнул их через всю мастерскую. Бумаги разлетелись веером, зашуршали, как испуганные птицы, и усеяли пол.

Он тяжело дышал, стоя посреди этого бумажного марева. И вдруг его взгляд упал на один из листов, приземлившийся прямо перед ним. Это был быстрый, угольный набросок Елены — она сидела на подоконнике, задумчивая, смотрящая в окно. Он помнил этот день. Она что-то ждала, была немного напряжена.

Машинально, почти не думая, он поднял лист. Его пальцы ощутили на оборотной стороне не привычную шершавость бумаги, а что-то иное. Что-то гладкое, царапающее. Как будто кто-то с силой давил на ручку, выводя что-то на лежавшем ниже листе.

Сердце его пропустило удар. Он медленно, почти боясь, перевернул эскиз.

И увидел.

Это не было частью рисунка. Это было что-то другое. Цифры. Выдавленные с такой силой, что они проступили на лицевой стороне, как шрамы. Они были выведены быстрым, нервным почерком, тем самым, который он видел на злополучной записке.

№ 217-Б

А ниже, совсем мелко, почти код:

Ф-34/12

Максим замер, вцепившись в бумагу так, что его пальцы побелели. Его мозг, долгое время пребывавший в творческом ступоре, вдруг заработал с бешеной скоростью. Это не было случайностью. Это было намеренно. Она что-то записывала, а этот эскиз оказался сверху. Или… она специально воспользовалась им как черновиком, чтобы спрятать сообщение? Почему она не воспользовалась телефоном? Потому что боялась, что его проверят?