Цветы для Елены

Глава 12. Последний портрет правды.

Сырость и запах прелой земли, густой и тяжелый, ударили в ноздри. Луч фонаря выхватывал из мрака узкое, низкое пространство. Это была не просто ниша, а небольшой подвал старой оранжереи, давно заброшенной и забытой. Кирпичные своды потолка были оплетены корнями деревьев, проросших сквозь щели. В воздухе висела пыль, поднятая его вторжением.

Максим, все еще тяжело дыша от адреналина и быстрого лаза, осмотрелся. Помещение было пустым, если не считать груды битого кирпича в углу и старой, сгнившей деревянной стремянки. Разочарование, горькое и едкое, подкатило к горлу. Он рисковал, пробирался сюда как вор, надеясь на прорыв, а нашел лишь пыль и запустение.

— Неужели я снова ошибся? — пронеслось в голове. — Неужели все это — дикие догадки?

Он почти развернулся, чтобы уйти, но его взгляд упал на противоположную стену. Что-то там было. Небольшой, темный предмет, прикрепленный к кирпичу на уровне глаз. Он подошел ближе, направляя луч фонаря.

Это была не записка. Это была маленькая, изящная фигурка, вырезанная из темного дерева. Фигурка кошки. Кошка сидела, поджав хвост, и смотрела на него пустыми глазницами. Максим узнал ее. Это была нэцкэ, один из тех сувениров, что Елена коллекционировала. У нее была целая полочка таких в квартире. Он потянулся и снял ее с торчащего из стены гвоздя.

Фигурка была легкой, тщательно отполированной. Он повертел ее в руках, и под ладонью почувствовал небольшую неровность на основании. Он перевернул ее. На донышке была выжжена тонкая, изящная надпись: «Следующий ключ там, где наше солнце стояло в зените».

Солнце в зените. Полдень. Но это было не о ботаническом саду. Это было о другом месте. О месте, которое было их. Личным.

И тут, как вспышка, в его памяти ожили ее слова, сказанные однажды летом, когда они лежали в траве где-то за городом, и солнце палило прямо в зените.

— Знаешь, у моей бабушки был такой домик в деревне, — говорила она, зажмурившись от солнца. — Я называла его «мое убежище». Там была старая клумба, и бабушка сажала на ней сибирские ирисы. Говорила, что они — фиалковый корень, лекарство от тоски. А в полдень солнце падало прямо на них, и они горели, как сиреневые факелы. Я там пряталась ото всех...

Он тогда не придал значения этим словам. Просто еще одна милая история из детства. Теперь же они прозвучали как гром среди ясного неба.

«Фиалковый корень». Прямое указание. «Солнце в зените». «Полдень». «Убежище».

Он не ошибся. Он был на правильном пути. Но ботанический сад был лишь первым звеном. Первой станцией в этом квесте, который она для него приготовила. Она знала, что он поймет. Она рассчитывала на его художническое, метафорическое мышление. Она увлекалась старинными шифрами, любила головоломки, исторические ребусы. И она создала его для него. Не для полиции. Не для Орлова. Для него.

«Ищи меня там, где тень фиалки падает на полдень».

Теперь он понимал всю глубину этой фразы. Это был не буквальный шифр, а поэтический образ, понятный только им двоим. «Тень» — не темное пятно, а скрытая часть, основание, корень. «Фиалка» — ирис. «Падает на полдень» — место, освещенное солнцем в зените. Клумба с ирисами в бабушкином доме.

Он вылез из подвала, почти не чувствуя тела. В ушах стоял оглушительный звон. Он посмотрел на время. Было около часа ночи. До полудня — целая вечность.

Он сел в машину, сжимая в руке деревянную кошку. Он должен был ехать. Сейчас же. Он не мог ждать Орлова, объяснять, доказывать. Каждая минута была на счету. Что, если Антей или его люди уже тоже в шаге от разгадки? Что, если она ждет его там, в том убежище, надеясь, что он поймет?

Он набрал адрес в навигаторе. Деревня Заречье, в ста километрах от города. Он выехал на пустынную ночную трассу и нажал на газ.

Дорога сливалась в темный туннель, освещенный только фарами. Мысли неслись вихрем. Он вспоминал все ее странности, все полунамеки, которые теперь обретали смысл. Ее умение старить бумагу, знания о красках и грунтах — не для учебы, а для ремесла. Ее страх, ее взгляд через плечо — не паранойя, а осознание реальной опасности. Она жила на лезвии ножа, и он, ослепленный любовью, не видел этого.

Он представлял ее там, в старом домике. Испуганную, но не сломленную. Достаточно умную, чтобы подготовить такой сложный план. Достаточно смелую, чтобы бросить вызов Антею. И достаточно доверявшую ему, чтобы оставить следы именно для него.

Рассвет застал его на подъезде к Заречью. Деревня спала, укутанная утренним туманом, поднимающимся с реки. Избы стояли темными силуэтами, и только где-то далеко кричал петух. Он медленно ехал по единственной улице, сверяясь с навигатором. Дом бабушки должен был быть на окраине.

И вот он увидел его. Небольшой, почерневший от времени сруб с резными наличниками. Крыша поросла мхом, забор покосился. Но сад... сад был ухожен. Кто-то следил за ним. Он припарковался за поворотом, чтобы не привлекать внимания, и пошел пешком.

Сердце бешено колотилось. Он подошел к калитке. Она была не заперта. Он вошел внутрь. Сад был тенистым, заросшим сиренью и старыми яблонями. И тогда он увидел ее. Ту самую клумбу. Прямо перед домом, на самом открытом месте. И на ней, среди сочной зелени, стояли, покачиваясь на утреннем ветерке, высокие стебли с уже отцветающими, но еще узнаваемыми сиреневыми цветами. Ирисы. Сибирские ирисы.

Он замер, глядя на них. Время до полудня тянулось мучительно медленно. Он спрятался в тени старого кедра, откуда мог видеть и дом, и клумбу. Он ждал.

Солнце поднималось выше, разгоняя туман. Деревня просыпалась. Где-то хлопнула дверь, залаяла собака. Но в бабушкином доме не было ни звука, ни движения.

И вот, тень от дома медленно поползла назад, открывая клумбу для прямых солнечных лучей. Стрелки на часах приближались к двенадцати. Максим, затаив дыхание, смотрел на ирисы. Солнце достигло зенита. Яркий, почти белый свет залил клумбу. Каждый цветок, каждый лист заиграл, засверкал. И тогда он увидел.