Цветы в паутине

Глава 8. «Как ты умудрился все забыть?!»

Григорий опустил потерявшую сознание девочку на траву и открыл замаскированный люк. С презрением посмотрев на маленькое тельце, он вновь забросил ношу на плечо и начал спускаться в подземелье.

Темный коридор, больше походивший на лаз – и шаткая лестница, ведущая еще ниже... Опять коридор, уже в полный рост человека – и очередная лестница...

Добравшись до своей комнаты, Григорий зажег самодельную лампадку и швырнул девочку на грубо сколоченный лежак, застеленный грязными фуфайками. Комната была тесной, ее низкий потолок подпирали по углам бревна, скрепленные поперечинами. Как и в остальных землянках, в качестве поперечин подземные зодчие использовали здесь обструганные толстые ветки, половые доски или скрепленные друг с другом штакетины.

Голова девочки опиралась на одну из поперечин; вот голова съехала по стене и остановилась, зацепившись волосами за доски. Хмыкнув, Григорий дернул волосы, оставив рыжий клок на расколотой деревяшке. Девочка не издала ни звука, лишь повернула голову в его сторону. Он пошарил в углу у вентиляционной трубы и достал оттуда кусок грязной деряги.

– На! – швырнул Григорий маленькой пленнице тряпку. – Все для тебя, детка.

Она продолжала лежать с открытыми глазами. Отрешенный взгляд даже на мгновение испугал ее похитителя. Но вот похититель прищурился, всем своим видом – в особенности сжатыми кулаками – показывая, что на хороший прием ей здесь рассчитывать не стоит.

Затем он вышел из каморки. Перегородив вход, он посмотрел на девочку поверх деревянного щита.

Путь его лежал к вожаку, обосновавшемуся в большой землянке этажом ниже.

Девочка повернулась на бок, подняла голову и громко икнула. Покачиваясь, встала на четвереньки и замерла, уставившись в угол. Она словно во что-то вслушивалась, иногда издавая невнятные звуки, похожие на мычание немого. Внезапно она дернулась всем телом и изрыгнула белую тягучую слизь. Посмотрела на собственную рвоту – и рассмеялась...

* * *

Григорий презрительно сморщился:

– Она моя, и я с ней что хочу, то и сделаю! – В его словах было столько желчи и непослушания, что Стефану стоило больших трудов не сорваться.

Но старший подземной общины все-таки попытался урезонить самого своенравного из старейшин:

– Григорий, ты пойми: мы даже не знаем, сколько ей лет! – Он развел руками. – А что, если будет хуже?

– Хуже?! Да разве может быть еще хуже? – Григорий театрально рассмеялся, а затем прорычал: – Что может быть хуже для Олежки – смерть? Да он… он уже неживой!

– Григорий…

– Молчи, Стефан! – Палец Григория коснулся груди главного. – У тебя же нет души! Она растворилась – растворилась в твоем страхе за собственную жизнь.

– Довольно, Григорий! – Стефан заскрежетал зубами.

– Ты уже бездушный! – разошелся гигант.

Стефан сжал руку Григория и отвел ее в сторону. Его слова также стали на тон ниже:

– Хватит. По-хорошему про…

– Я принесу к школе ее сердце... – Григорий будто не слышал и распалялся еще больше.

– Я сказал: нет! – громыхнул Стефан. В свете от играющего огонька стало видно, что его глаза налились кровью.

Свеча затрещала. Казалось, что в воздухе слова мужчин высекают искры.

– Принесу ее сердце – и все закончится. А если кто-то попробует мне помешать…

– Папа... – вдруг прошелестел голос Олежки.

Оба мужчины повернулись. Почти сливающийся с полумраком мальчик смотрел на отца. Тот молчал, но в его взгляде чувствовалась готовность выполнить любую просьбу, любое требование сына. Даже самое невероятное.

А Олежка просто протянул к отцу руку с покрасневшим бинтом на запястье и тихо сказал:

– Я хочу к девочке, которую ты принес.

Григорий смахнул слезу. А затем подхватил своего маленького сына и обволок его в объятьях.

– Олег, сынок! Ты заговорил, мой мальчик! Стефан, он заговорил!

* * *

Стефан шел за Григорием и светил ему динамо-фонариком. На все общество подземельников таких фонариков было всего девять штук – два у него – один про запас, два у Григория – один для сына, и еще по одному у оставшихся старейшин. От обыкновенных фонариков пользы не оставалось – батареек запасных нет, а имеющиеся разрядились еще в первые три недели. Генераторов по эту сторону Острого Шипа ни у кого не оказалось, а на другую сторону перебраться по-прежнему не представлялось возможным.

Со свода между ветками и досок посыпалась земля. Григорий передвигался на полусогнутых, бережно держа в руках сына. Иногда он цеплял затылком потолок, но при этом лишь покряхтывал, не говоря ни слова.

«Для такого здоровяка хоромы нужно строить, – позлорадствовал Стефан. – А мы ему тут – какое-то подземелье».

Проемы в человеческие обиталища завешивались пленкой, тряпьем или покрывалом, где-то висели одеяла, а кое-где до половины человеческого роста вход перегораживали листы фанеры или спиленная пополам дверь. То была личная инициатива Стефана – после одного случая двухнедельной давности.

Тогда никакого запрета на полноценные двери еще не было. Каждый, как мог, пытался создать из вынужденных каземат хоть какое-то ощущение обособленности – как признавали многие, это помогало им не сойти с ума. Кое-кто даже притаскивал по частям дверь с косяком, а затем в землянке собирал это все и укреплял. Но именно за такой дверью и произошло неприятное происшествие.

Местный бу́харь дед Макар – или как его все называли, Макарушка – забаррикадировался за такой дверью. Сперев общественный цемент и кирпичи, запасшись предварительно водой, Макарушка изнутри за дверью выложил из кирпича стену почти до потолка. Затем, когда ночью все легли спать, он стал поджигать тряпки и бросать их в вентиляционную трубу.

Дым распространился по всему стояку в считанные секунды. А так как Макарушка жил на нижнем этаже, то две верхние землянки сразу оказались задымленными.