Цветы в паутине

ЗАЯЧЬИ ДУБРОВКИ. Глава 1. Эпистолярная

То, что должно вознестись на самый верх, начинается в самом низу.

Публилий Сир

Многие путают свое воображение со своей памятью.

Генри Уилер Шоу

Из откровений Нонталпафига:

«Я всегда очень много думал о Смерти. Но я никогда Ее не боялся».

«Однажды моя Жизнь использовала мой Дар без моего ведома, но для моего же Блага».

«Человек есть большой невежа».

«Страшно представить, что было бы, если бы мой дар достался другому».

(сто лет до этого)

Письмо первое

«Здравствуй, дорогой Алексей!

Спешу сообщить, что сон мой и в самом деле оказался пророческим – я очутился в таком месте, которое можно назвать краем земли. Пытаться описать это словами – все равно, что стараться оживить кого-то с помощью деревянного сердца. Так что прими мои строчки как бездарную реставрацию вырванной страницы из книги гениального писателя, способного вдохнуть жизнь даже в бездушный камень.

Итак, представь себе лес, полный благолепия и чувственности. Огромный лес с упирающимися в небо деревьями, или, и того больше, – держащими небо на своих гигантских плечах, как мифические атланты. Они связаны между собой невидимыми нитями, натыкаясь на которые, каждый раз открываешь что-то новое и сокровенное. Так вот. Спрятанные в таком сказочном лесу Заячьи Дубровки наполнены какой-то пульсирующей энергией – и ты понимаешь, что уехать отсюда уже не придется никогда. Если бы ты увидел, Алекша, этот чудесный лес, взявший в кольцо деревушку, – ты бы понял меня! Ты бы видел, мой дорогой брат, спрятанное в этом лесу озеро совершенно неописуемой красоты, величаемое здешними Бельмом Лесным, – и ты бы понял меня еще лучше! Лучезарное, кристально чистое озеро – оно наполняет неисчерпаемым вдохновением, которому позавидовал бы Рафаэль или сам Леонардо да Винчи. Закат солнца, его величавый восход, необыкновенный воздух и какая-то присутствующая здесь тайна – все способно очаровать до умопомрачения, лишив твою голову и сердце всяческих сомнений по поводу рая на земле. Здесь тот Эдем, в котором каждый человек может почувствовать себя Адамом и Евой, не вкусивших запретного плода! Уж точно, он в этом месте! И поверь, брат: мне кажется, что именно в этом месте моя душа отойдет в другой мир, к пребыванию в котором мы готовимся всю свою сознательную жизнь.

Это откровение, наверное, должно было огорчить меня своей жестокой сущностью. Но, как бы ни было сие странным, от подобной мысли меня пронимает не печаль, а необыкновенное возбуждение. И я остро понимаю: вечность начинается именно с таких – порою незаметных, но в действительности значительных – мгновений нашей жизни.

Остается добавить лишь одно: будучи учителем, направленным сюда для кропотливого и упорного труда на ниве просвещения, я искренне и неуемно желаю научиться у здешних обитателей жить так, как живут они, научиться дышать этим воздухом, не захлебываясь в эмоциях, но культивируя их до момента истины, до времени Великого Откровения; а если мне по-настоящему повезет, то кто знает, может быть, именно мне и удастся пролить свет на сокрытую здесь десятилетьями или веками Великую Тайну.

С любовью и грустью,

твой младший брат Михаил.

Март 1899 года».

* * *

Письмо второе

«Мой дорогой и горячо любимый брат!

Как жаль, что ты не можешь вместе со мной наслаждаться жизнью, не можешь пить ее большими глотками в таком чудном месте, как Заячьи Дубровки. Я сейчас необыкновенно счастлив. Счастье живет во мне точно так же, как и я живу в нем. Это сродни некому безумству – но которого желаешь сам. Это похоже на бездну, куда прыгаешь по собственной воле. И, пребывая в таком состоянии своей души, телом я остаюсь все таким же уязвимым, как и любая другая тварь Божия. Хотя, как бы ни было это обстоятельство неутешительным, оно не способно, мой брат, отхватить добрый кусок от ниспосланного мне счастья. Ибо счастье мое так же неуязвимо, как и любое другое истинное чувство, до вершины которого добираются только по-настоящему одержимые люди.

У меня есть любимая работа, приносящая мне пять червонцев в месяц (не так много, но на первое время хватит).

Еще у меня есть свой кров, и хотя я делю жилище с человеком, которого не знаю даже имени (угрюмый, неразговорчивый, почти никогда не появляющийся на люди), для меня это сейчас более, чем достаточно. Но самое главное: у меня есть желание жить, переписывая по-своему кем-то вырванные листы. И какое это счастье, когда мой собственный сценарий оказывается настолько гармоничным с Великой Книгой, что никому и невдомек, что он произносит в данный момент мной придуманный монолог, или спотыкается о выдуманный мной камень, чтобы упасть именно так и тогда, как и когда мне это кажется необходимым.

Ты и раньше считал меня не таким, как все, стараясь вбить в мою голову то, что представлялось тебе правильным. Но потом все твои старания прекратились, ибо ты понял, что я не поддаюсь чужому влиянию, а мои странности – это всего лишь попытка показать другим свой собственный мир, двери в который открыты для всех… Алекша, мой дорогой брат, твоя гордыня мешала тебе переступить порог, откуда начиналось то, что я однажды в себе обнаружил. И потому ты отвернулся от меня. Но ты так и остался для меня братом, которому я готов простить даже такое невежество, ибо твоя гордыня на самом деле лишена извечного качества пороков – лишена способности спрятаться за маской безразличия. Понимая, что внутри твоего сердца еще могут таиться теплые чувства к моей натуре, хочу сказать вот что: я тебя всегда любил, я не перестаю тебя любить и сейчас. И свою книгу, конец которой не могу предсказать даже я, я посвящаю именно тебе.