Цветы в паутине

Глава 7. Забрызганный кровью архалук

– Боже, как же скучно мне! И как пусто на душе, словно подмели там веником! Видит Всевышний, не хотел я такой смерти для себя! Но как раз то, чего я боялся, и прикоснулось ко мне своей холодной рукой…

– Я умираю, и мой конец будет печальным… Я сохну, как одинокий цветок на старом погосте, на заброшенной могиле… И нет уж больше никакой надежды на то, чтобы успеть изменить хоть что-то…

– Она на меня даже не посмотрела... Глупец! Я считал это спасением для себя, но той, кого я создал, не суждено было увидеть своего создателя. И вот ведь в чем загадка: если она не могла меня видеть, то как же я стал таким больным, чахлым стариком, вот-вот готовым уйти к праотцам?! Как ее месть достала и меня, если о моем существовании она и не догадывалась?! Кто даст ответ? Всю жизнь одни вопросы, и лишь на малую их часть можно ответить…

– Виктор... Бедный-бедный Виктор... Познал единственную в жизни отраду после кончины матери, но пришлось ему отречься от нее... Невольный убийца, повинующийся воле той, кого любил; той, кто любил его самого; той, кто, в конце концов, и отобрал у него самое ценное…

– Как же все-таки темна человеческая душа! Кажется, что вот: живет он истинно верующим, по-христиански. Но случись внезапно какое-нибудь событие, о котором нельзя и подумать, что такое произойдет именно с ним – как тут же обнажается нечто чудовищное, нечто такое, чего человек никогда бы и не представил о себе.

Старик потер ладони.

– Да уж, стоит внести поправки, и ты сможешь увидеть, кто тебя окружает в действительности, без своих каждодневных масок.

– А эта семья Вылегжановых, куда уж там – жертвы ненасытной колдуньи! Тоже мне, бедные родители, у которых украли дитятко! А ведь сама же Прасковья и задушила ненароком во сне их Леночку. Воткнула ей сиську в рот, да так и заснула! А когда спохватились, уже поздно было. Тут-то на нее затмение и нашло! Да и у муженька ее то же самое опосля случилось. Засунули трупик в бутыль с самогоном, да и спрятали под полом собственного дома, чтобы всегда дитя оставалось вместе с ними. На кладбище, по-человечески, нельзя было – некрещеное ведь дитя. Да и признаться всем, что убийца – родная мать, духу не хватало. Потому и придумали байку, что ведьма их дочку выкрала. А байка-то как раз и кстати пришлась – молва вокруг ведьмы тогда ходила немалая. Да и Антип туда же: «Проснулись, все засовы закрыты – а дочурки нет». Еще и эту ленточку потом подбросил возле Прошкиного дома. За то и наказала его Марьяна. Это уже потом, после смерти и Антипа, и Виктора, и самой Марьяны, кто-то прознал про черный секрет той семейки, да и остальным рассказал. Бедная Прасковья! Даже дара речи лишилась! Схватила бутыль и лопату – и убежала в лес. За ней и гнаться-то никто не стал. Баба совсем из ума выжила, что теперь взять-то с нее?!

Посмотрев на стену, за которой когда-то жил ныне покойный Виктор, Михаил Андреевич Долгорукий перекрестился.

– Будто и после смерти своей страху нагоняет...

Старик подошел к стене, прислушался. Никаких звуков. Он сделал шаг назад, к столу, – и под ногой хрустнул осколок разбитого зеркала, еще недавно висевшего на стене. Почему-то ему временами казалось, что через это зеркало за ним с той стороны подглядывает Виктор. И поэтому, когда зеркало вдруг сорвалось с гвоздя, он ничуть не расстроился. Скорее уж – обрадовался. Еще более удивительным оказалось то, что за зеркалом, под старым одеялом, свисающим до пола, обнаружилась низенькая дверца, ведущая в комнату, которую когда-то занимал Виктор. Странная была дверца – ручка оторвана, замочная скважина забита лучиною.

Открывал ли эту дверь Виктор с той стороны сюда?

Михаилу Андреевичу не терпелось побывать в потайной комнате. Его внутренний голос шептал, что за стеной таятся некоторые ответы. Возможно, именно там ему посчастливится найти причину своей болезни. Возможно, именно там он отыщет и лекарство от нее.

Он знал, что дверь заперта – обнаружив ее, уже пробовал толкать рукой, но тщетно. Нужно было действовать по-другому, и Михаил Андреевич уже знал как. Взяв в руки заранее приготовленное полено, он начал действовать им как тараном, хрипя и задыхаясь от собственных усилий.

Он провозился довольно долго, но дверь, наконец, сдалась. Одна за другой треснули и сломались две средние доски, и, потрудившись еще немного, старик смог протиснуться в соседнюю комнату.

Там было темно, и пришлось вернуться за свечой. При ее свете он обнаружил на стене в комнате Виктора канделябр с тремя огарками.

Он подошел ближе – и понял, что ошибся: то, что он принял за кованый подсвечник, на самом деле был перевернутый крест с изображением распятого Христа.

Он зачем-то коснулся поруганного символа рукой – и вдруг перед глазами у него замелькали страницы какой-то полупрозрачной книги... или рукописи... Шорох страниц становился все сильней, а затем чуть ли не в лицо старику полыхнул огонь. В этом огне висел на церковном куполе вниз головой отец Сергий, шепча молитвы почерневшими губами...

– Господи... – прошептал старик, отпрянув от креста и с отвращением и страхом ощущая явственный запах горелой плоти.

И тут же видение исчезло.

Долгорукий тремя перстами сделал неосознанный жест и, подняв свечу повыше, начал осматриваться. На стенах висело еще два таких же перевернутых креста. Стол с разбросанными бумагами, обломками карандашей и свечой... Кровать – вернее, топчан, покрытый дерягой... А окна? В комнате не было окон. И не только окон – старик не смог отыскать и входную дверь! Но как же Виктор заходил сюда?

– Никак ляда в полу? И ход на улицу… Но зачем?

Взгляд его наткнулся на стеклянную бутыль, одиноко стоящую в дальнем углу. Кажется, под ней лежали какие-то бумаги. Михаил Андреевич подошел поближе, посветил – и чуть не выронил свечу. Бутыль заполнялась красноватой жидкостью, и у самого дна висело в этой жидкости сердце – человеческое сердце!