Да, моя Госпожа

Глава 1. Как лекарка нашла себе проблему с хвостом

Глава 1. Как лекарка нашла себе проблему с хвостом

Стрела вошла под левую лопатку за час до заката. Обычная стрела — берёзовое древко, гусиное оперение, — но наконечник... Серебро, заговорённое в полнолуние. Охотники знали, кого травят. И знали, как сделать боль невыносимой.

Рейган рухнул на бегу, пропахав грудой прелой листвы целую борозду, и замер у корней вывороченного дуба. Серебряный яд уже разбегался по венам огненными ручейками, превращая каждую мышцу в очаг агонии. Обратиться обратно в человека он не мог — яд блокировал трансформацию, оставляя запертым в звериной шкуре. Дозорный отряд перебили. Его самого загнали, как дичь, в ловушку. И теперь шестеро охотников с факелами и серебряными клинками прочёсывали лес, чтобы добить.

Интересно, подумал он почти отстранённо, борясь с подступающей тьмой, — успею истечь кровью раньше, чем они найдут? Или придётся драться?

Драться. Конечно драться. Другого варианта страж Перекрёстного Кряжа, последний из клана Северных Ветров, не рассматривал.

Сознание уплывало. Боль становилась фоном — белым шумом, сквозь который пробивались только обрывки звуков: треск сучьев, далёкие голоса, чьи-то шаги. Лёгкие. Не похожие на тяжёлую поступь охотников. Кто-то шёл по звериной тропе — один, без факела, пахнущий травами, дымом и чем-то неуловимо сладким, вроде лугового мёда.

Женщина.

Рейган попытался зарычать — предупредить, отпугнуть. Из горла вырвался только сиплый, жалкий хрип. Шаги замерли. Потом приблизились. И спустя несколько бесконечно долгих секунд сквозь кровавый туман перед его глазами проступило лицо.

Рыжие волосы, выбившиеся из-под платка. Веснушчатый нос. Глаза — зелёные, как речная вода в солнечный день, и совершенно, абсолютно бесстрашные. Она разглядывала его с тем же выражением, с каким деревенские кумушки разглядывают на рынке подпорченный кочан капусты. Прикидывала, стоит ли связываться.

— Ну и кто ж тебя так, красавчик? — пробормотала она, и её пальцы без малейшего трепета раздвинули свалявшуюся шерсть у раны.

Рейган дёрнулся. Она даже не поморщилась.

— Серебро, — констатировала незнакомка. —Плохо дело. Очень плохо. — Она замолчала на секунду, что-то прикидывая в уме. — Значит, так, лохматый. У меня есть два варианта: пройти мимо и сделать вид, что я тебя не видела, либо попытаться спасти твою шкуру. Первый вариант гораздо разумнее. Но я никогда не отличалась разумностью.

Она вдруг улыбнулась — открыто, тепло, словно сидела не перед умирающим оборотнем в тёмном лесу, а за чашкой чая на собственной кухне.

— Меня зовут Вася. Я местная травница. Считай, что тебе крупно повезло. Только... — она вдруг нахмурилась, и её палец упёрся ему в нос, — попробуешь укусить — отравишься ещё и белладонной, которую я тебе лично в глотку запихаю. Договорились?

Какая наглая, подумал Рейган почти с восхищением. И смелая. Или глупая — что в данном случае одно и то же.

Он моргнул. Единственное, что мог сейчас сделать. Вася истолковала это как согласие.

— Вот и славно. А теперь — прости, будет больно.

Тащить его до избушки ей пришлось одной. Никаких помощников у ведьмы с Мшистого холма не водилось. Вася соорудила волокуши из плаща и двух молодых берёзок, впряглась в них, как ломовая лошадь, и поволокла стонущего, истекающего кровью зверя через ночной лес.

— Знаешь, — пыхтела она, перебираясь через очередной корень, — когда я сегодня утром гадала на ромашке, выпало «неожиданная встреча». Но я думала — ну, может, заезжий торговец заглянет или кузнец наконец соизволит мне дверь починить. А тут — ты. Сто пятьдесят кило живого веса и серебряная стрела в боку. Ромашка, конечно, та ещё врунья, но чтоб настолько...

Волк молчал. Только грудная клетка его судорожно вздымалась, да из горла иногда вырывался низкий, вибрирующий стон. Вася продолжала болтать — просто чтобы не сойти с ума от напряжения, усталости и страха, который она старательно загоняла поглубже.

— Я, между прочим, могла бы сейчас спать. Или настойку от лихоманки доваривать. Кузнечиха, зараза, опять приходила, требовала приворотное зелье для своего муженька. Как будто ему приворот нужен — он и так на неё молится, бедолага. А всё туда же — «ведьма, ведьма»...

До избушки добрались глубокой ночью. Вася втащила зверя через порог, рухнула на пол рядом и позволила себе ровно тридцать секунд полежать, глядя в закопчённый потолок и мечтая о горячей ванне, чистой постели и о том, чтобы всё происходящее оказалось дурным сном. Потом встала, зажгла лампы, закатала рукава и взялась за нож.

Операция длилась до рассвета. Ей приходилось резать живое мясо, вытаскивать зазубренный наконечник по кускам, промывать, прижигать, зашивать. Волк то выл, то затихал, и Вася не знала, что пугало её больше. К концу она сама была бледнее своего пациента, а руки дрожали так, что игла дважды срывалась. Но она сделала всё. До конца. До последнего стежка. До последней капли настойки из лунного мха, которой промыла отравленную рану.

А потом — рухнула на лавку и провалилась в сон.

Проснулась она от звука, похожего на хруст ломающихся сучьев. Только сучья эти были костями.

Василиса подскочила, сжимая в руке первое, что попалось, — тяжёлый глиняный горшок из-под сушёной мяты. В углу, на ворохе её лучших одеял, творилось невообразимое. Зверь менялся. Шерсть врастала в кожу, морда укорачивалась, конечности перестраивались — зрелище одновременно отвратительное и завораживающее, как извержение вулкана или лесной пожар. Смотреть страшно, а оторваться невозможно.

Через минуту всё закончилось. На полу, тяжело дыша, лежал мужчина. Голый. Очень, очень голый мужчина. С широкими плечами, мощной грудью, покрытой паутиной старых шрамов, и свежей алой повязкой на боку. Спутанные чёрные волосы разметались по одеялу. Черты лица — резкие, словно вырезанные ножом, — сейчас казались расслабленными, но что-то подсказывало Васе: расслабленность эта обманчива.