Дачные манипуляции с лабиринтами

Дачные манипуляции с лабиринтами

Лабиринт

часть 1.

Садовое товарищество «Заря» лежало в излучине реки, в двадцати минутах езды от города и в сорока годах от него по существу. Шесть улиц, нарезанных ещё при советской власти по шесть соток, штакетник, шифер, вкопанные в землю автобусные остановки вместо беседок. Здесь старели тихо. Здесь умирали, не привлекая внимания: сначала переставала топиться баня, потом зарастал участок, потом на калитке появлялась ржавая проволока вместо замка, и все понимали, не спрашивая.

Дача Людмилы, сестры жены Глеба, стояла на пятой улице, крайняя к лесу. Через забор — участок Мироновых. Стариков там знали двадцать лет, знали, как знают деревья и колодец: не помня начала. Осенью Мироновы продали и уехали к дочери в Минск. В последний день Мироновна перелезла через штакетник — калитку между участками они не запирали никогда, — поставила на Людмилин стол банку вишнёвого варенья и постояла молча, глядя на свой опустевший дом с чужой уже стороны. Уезжая, сказала только, что лихом поминать не надо. Больше ничего не сказала. Задним числом Людмила вспоминала это молчание чаще, чем следовало.

Новые появились в апреле, в тот мокрый и жёлтый апрель, когда снег уже сошёл, а трава ещё не встала, и товарищество лежало голое, как разорённое гнездо. Две машины и прицеп. Колонку — чёрную, размером с тумбу — выгрузили первой и включили прежде, чем открыли прицеп, словно проверяя, держит ли эта земля звук. Земля держала. Шансон пошёл по улицам поверх голых кустов, отражаясь от шифера, и собаки на трёх участках залаяли разом, а потом так же разом смолкли — не привыкли, а сдались.

К вечеру через забор полетел мат. Не злой, не в чей-то адрес — бытовой, ровный, вместо запятых и вместо знаков препинания вообще; так говорят люди, для которых чужого слуха не существует, потому что не существует чужих.

Людмила держалась месяц. Она любила эту дачу больше городской квартиры, любила той поздней, испуганной любовью, какой любят единственное оставшееся. В мае она перестала спать. К середине июня у неё завяли высаженные помидоры — не засохли, а именно завяли, обвисли здоровыми с виду плетями, будто из земли вынули что-то, на чём всё держалось. Тогда она начала звонить. Сначала сестре. Потом Глебу.

часть 2.

Позже, вспоминая то лето, соседи сходились на том, что музыка была не самым страшным. Музыку хотя бы можно было объяснить.

Первой заметила Семёновна, жившая через два участка. У неё держались куры — семь рябых и петух, — и куры вдруг стали нестись пустой скорлупой. Не тухлыми яйцами, не болтунами, а именно пустой скорлупой, аккуратно замкнутой, звенящей, как ёлочный шар, — словно внутри всё выпили, не разбив стенок. Семёновна собирала их в подол и стояла посреди двора, не зная, кому это показать.

У Петровича, соседа с угла, ушла вода. Колодец, копанный при Хрущёве и не пересыхавший ни в одну засуху, встал в три дня — и встал ровно на третий день после того, как на мироновском участке отгремел первый большой сабантуй. Петрович спускался с фонарём, светил в чёрное сухое горло и не понимал: воды не было, но и стенки были сухими, как печная зола, словно колодец не иссяк, а его выключили.

Кошки ушли с улицы разом. Дачные кошки не уходят — они держатся домов, подполов, тёплых завалинок, — но за одну ночь их не стало всех сразу, и в тишине это отсутствие было слышнее лая. У Людмилы к обеду скисало молоко, даже стоявшее в холодильнике, в закрытой дверце, при исправном свете. А по ночам над мироновским участком стоял гул. Не музыка — музыку к тому часу выключали. Гул: низкий, ровный, на одной ноте, какой издаёт трансформаторная будка. Трансформатора там не было. Гул шёл из земли или из-под неё, ложился на грудь и держал до рассвета, и утром люди на пятой улице выходили из домов серые, точно ночь не отпускала, а вычитала из них что-то.

Никто не связывал это вслух. Товарищество было место старое, приученное к порядку причин и следствий: куры не несутся к перемене корма, вода уходит к засухе, кошки бродят где хотят. Соседи здоровались тише обычного, отводили глаза и говорили друг другу про шум — потому что про шум можно было говорить, а про остальное слов не находилось. Так человек, увидевший в лесу то, чего не бывает, всю дорогу домой думает про грибы.

Людмила пошла по инстанциям — тем немногим, что были. Написала председателю. Председатель, грузный отставник, сходил к новым один раз, пробыл недолго и вернулся другим: без прежней начальственной осанки, глядя под ноги, и на все дальнейшие Людмилины звонки отвечал, что это дело участковых, не его. Приехал наряд. Наряд постоял у ворот ровно столько, сколько играла тишина — музыку на время визита предусмотрительно приглушили, — записал что-то, состава не нашёл и уехал. Через час над улицами снова шёл шансон.

Оставалась Захаровна. Её в «Заре» держали за последнюю инстанцию — не милицейскую и не председательскую, а ту, к которой идут, когда прочие отказали. Она пришла с пузырьком масла и пучком вербы, обошла Людмилин участок, покропила углы, пробормотала своё над порогом и колодцем. У мироновского забора остановилась. Постояла. Читать не стала. Постояла ещё, глядя через штакетник на чужой дом так, как смотрят на воду, под которой что-то лежит, и лицо у неё сделалось не испуганное, а деловое, словно она сверилась с чем-то знакомым и подтвердила диагноз. Уходя, взяла банку огурцов и сказала коротко, что молитвой тут не возьмёшь, тут выводить надо. Больше в «Зарю» она не приходила.

Тогда Людмила позвонила Глебу.

часть 3.

Глеб приехал в июне и прожил три дня, ничего не делая, — только смотрел и слушал. Он был из тех молчаливых людей, чьё присутствие в доме ощущается как перемена давления; Людмила при нём успокоилась и впервые за месяц уснула. Мат, шансон, гул по ночам — всё было на месте. Гул был. Людмила не выдумала. Он лежал на груди ровно и терпеливо, как чужая ладонь, и Глеб пролежал под ним первую ночь с открытыми глазами, не пугаясь, а прислушиваясь, как прислушивается мастер к незнакомому механизму.