Дагаз. Проклятие Крона

Глава 1: Запах Гнили и Серебра

В хижине воняло смертью. Не свежей, а старой — вымоченной в уксусе болотной горечи, заспиртованной и припудренной солью и пылью мастерской. Воздух стоял густой, тягучий, словно суп из могильных червей. Дагаз сидел на табурете перед низким столом, заляпанным тёмными пятнами — то ли кровью, то ли ржавчиной, то ли чем похуже. Тусклый свет сального огарка, вставленного в глиняную плошку, выхватывал из полумрака его руки. Шрамы переплетались на них, словно корни болотного кипариса, покрытые сетью старых ожогов и свежих царапин. Пальцы двигались с ювелирной точностью. Костяным шилом он скоблил клык болотной гадюки, сдирая последние лоскуты высохшей плоти. Каждое движение, каждый нажим отзывался глухой, ноющей болью где-то в глубине костей предплечий — вечный «подарок» Чернолесского Крона. Там, под кожей, вдоль лучевых костей, сидели вмурованные фрагменты… чего-то. Не его. Покрытые гномьими рунами стойкости, жутковато гудящие перед бурей. Сейчас они ныли ровно, тупо, словно плохо затянутая струна.

Снаружи, за стенами из кривых, пропитанных тиной и смолой брёвен, Великие Топи дышали. Хлюпали. Вздыхали пузырями гнилого газа. Шелестели камышом, будто шептались о чём-то своём, чуждом. Дагаз слышал этот шёпот. Его уши слышали всё. В них стоял высокий, тонкий звон — ещё один «сувенир» алхимиков Крона, накачавших его в детстве экстрактами ночных хищников. Управляя им, он мог вычленять звуки по отдельности. Ноздри, истерзанные годами инъекций звериных желёз и вдыхания ядовитых паров, вздрагивали, вылавливая из густого болотного коктейля — сладковатой гнили ила, едкой медянки испарений, резкой мяты — что-то новое. Кислое. Тревожное. Как прокисшее молоко, смешанное со ржавчиной. Незнакомое. Чужое.

Он отложил очищенный клык в деревянную чашу с другими — дешёвый товар для торговцев или на рукояти ножей. Десять таких — и можно было выменять новую тетиву. Двадцать — на мешок муки, если торговец будет пьян и сговорчив.

Потянулся за глиняной кружкой на краю стола. «Болотный чай». Густой. Чёрный. Горький до спазмов в желудке. Заваренный на корнях и травах, которые лишь он знал, где искать. Он уже чувствовал на языке его вяжущую горечь, предвкушая, как она сожжёт горло и тяжёлым теплом разольётся в животе. Единственное спасение от мигрени, раскалывающей череп от обострённого чутья, и от мелкой, назойливой трясучки в руках — отголоска «Дара Белиза», вчерашнего эликсира, продлевающего выносливость ценой износа тела. Дагаз уже поднёс кружку к потрескавшимся губам, ощущая предвкушение хоть какого-то облегчения, как в дверь — низкую, сколоченную из грубых досок, покосившуюся на скрипучих петлях — постучали. Негромко. Но настойчиво. Три удара. Методично.

Дагаз замер. Кружка так и не коснулась губ. Он никого не ждал. Шкуродёры из деревушки стучали иначе — робко, с долгими паузами, словно боясь потревожить зверя в логове. Этот стук был чужим, уверенным. От него пахло страхом, потом крепкого мужика и… хлебом. Чисть. Ещё одна деревня.

Хриплый вздох вырвался из его груди. Заказ. Или беда. В этих проклятых топях разницы не было. Одно всегда вело к другому.

Входи! — прокричал он, ставя кружку неотпитой. Боль в висках ударила с новой силой.

Дверь с пронзительным скрипом отворилась, впуская полосу серого, болотного света. В проёме стоял староста Чисти, Игнат. Полный мужик в добротной, хоть и выцветшей рубахе и кожухе. Лицо, обычно самоуверенное, было бледным, с желтоватым оттенком болотной лихорадки, покрытым испариной. Глаза бегали, избегая смотреть прямо на Дагаза, скользя по закопчённым стенам, стойкам с натянутыми шкурами мелких тварей, банкам с мутными жидкостями, где плавали пугающие органы. Он поморщился от запаха, невольно зажав нос рукавом.

— Дагаз, — начал староста, голос дрожал, срывался. — Беда… у Ржавой Старицы. Не по-людски.

Дагаз молчал. Ждал. Его мутный, повреждённый когда-то взглядом василиска глаз казался совсем мёртвым. Здоровый — устало фиксировал старосту. Хотя его лицо было молодым, в нём не осталось ничего от юности.

— Тварь… — Игнат сглотнул, сжал кулаки, костяшки побелели. — Неведомая. Корову… Марфушину корову… изодрала. Совсем. В клочья. И всё в слизе. Воняет за версту. — Староста сморщился, зажмурив глаза.

Кислый запах. Тот самый. Дагаз почувствовал, как под кожей вдоль рёбер глухо загудели вмурованные в кости пластины тверди. Готовься. Предупреждение. Он машинально провёл ладонью по лицу, ощущая грубость шрамов, рубцовую ткань под щетиной.

— Следы? — спросил он коротко. Голос был ровным, лишённым эмоций. Голос донесения в Кроне. Голос инструмента.

— Большие, босые, — выпалил староста, шагнув вперёд, забыв про отвращение. Лицо исказил страх. — Тропа — как будто пьяный мельник пошёл! К камышам ведёт… к самым Топям! — Он схватился за косяк, будто ища опоры. — Дагаз, спаси! Село в панике! Бабы ревут! Мужики с косами не пойдут, у них семьи, это ж не волк! Пятьдесят серебряников! Даю пятьдесят, только убей гадину! Убери её!

Пятьдесят. Скупо. Как всегда. Дагаз медленно поднялся. Его тень, искажённая пламенем огарка, гигантская и уродливая, заколебалась на стене, накрыв банку с парой мутных глаз Гнильца, добытого на прошлой неделе. Он подошёл к старосте. Тот невольно отшатнулся, наткнувшись на косяк. Запах Дагаза — смесь дыма, бальзамирующих солей, болотной гнили и чего-то глубоко звериного, чуждого — ударил в нос сильнее прежнего.

— Семьдесят, — произнёс Дагаз тихо, глядя куда-то в район жилетки старосты. Глаза — щели во льду. — И корову. Целую. Завтра утром.

— Семьдесят?! — возопил Игнат, отпрянув. — Да ты…! Корову?! Но её же… её же съесть можно! Мужики ропщут, и так скотины мало!

— На приманку. И я тоже должен есть, — перебил Дагаз. Голос не повысился, но в нём появилась сталь. Сталь Мастеров Крона. Холодная и неоспоримая. — Или пусть погань подползает к Чисте. Посмотрим, сколько она «стоит».

Староста побледнел ещё больше, лицо стало землистым. Он посмотрел на руки Дагаза — мощные, жилистые, покрытые шрамами и старыми химическими ожогами. На тяжёлый нож-скрамасакс у пояса. На усталые, нечеловечески острые глаза. Страх перевесил скупость. Пальцы полезли в кожаную суму на поясе.