Дай мне руку, брат

Часть 2 Глава 7

Глава 7

Желязны приехал в штаб КВООН без четверти двенадцать. На полдень было намечено закрытое заседание Совета, препятствием к проведению которого могло стать его сегодняшнее самочувствие. Советник президента практически не спал всю ночь. Некое тяжелое сновидение, суть кошмар, заставило его во сне кричать и в сумеречном бреду метаться в постели. Всполошившаяся по этому поводу охрана какое-то время безучастно наблюдала за этим со стороны. Когда же мечущийся в плену тяжелых видений иностранец запутался в мокрых простынях настолько, что это стало угрожать его жизни, Феликса растолкали, убрали в сторону простыни, перестелили постель, усадили его на кровать и тут же удалились.

В момент, когда к перепуганному, тщедушному, голому человечку стало твердо возвращаться сознание, Желязны уже не мог вспомнить, а были ли в его номере те самые охранники или это ему только померещилось.

Возбужденное кошмарами мироощущение болтало, словно потерявшую опору центрифугу и до рассвета Феликс не мог сомкнуть глаз, анализируя полученную информацию. Он самым серьезным образом подходил к обработке и анализу своих сновидений, воспринимая их, как некую закодированную проекцию дальнейшего развития событий. Это не являлось тем, что в народных массах называют «вещим сном», нет. Феликс рассматривал свои события-сны как энергетическое воплощение тех самых грядущих событий. Да, это, по сути, являлось будущим, только проявлялось оно пока в виде неких образов, на тонком, ментальном плане. Что ж, тем весомее, страшнее, и фатальнее маячила перед ним их невеселая перспектива.

Накануне днем Желязны распорядился, чтобы малый зал совещаний был «как следует» подготовлен к закрытому заседанию, а это значило, что к его приезду указанное помещение было многократно проверено силовиками, и охранялось бойцами СОЛОДа так, будто здесь должен был пройти не скромный по вывеске сход, а, по меньшей мере, сбор глав государств ЕС. В зале работали шумовые экраны, и была отключена от сети вся усиливающая аппаратура.

Приглашенный на это совещание Евгений Николаевич Штасевич, вновь назначенный командир батальона электронной и технической поддержки (БЭТП), пребывал в легком шоке от процедур тщательного досмотра. Не меньше десятка раз по пути к залу заседаний его форменную одежду, а особенно толстую кожаную папку с бумагами, старательно ощупали и проверили. Охрана СОЛОДа относилась с нескрываемым подозрением к виду и размеру его старинного органайзера, полагая, что подобные знаки чиновничьего отличия вышли из пользования еще при НЭПе.

Вырвавшись из рук ребят последнего поста, находящего прямо у дверей зала, подполковник Штасевич шагнул за порог и остановился. Приглашенные на совещание неторопливо рассаживались строго по группам за расставленными буквой «П» столами: слева военные из КВООНа, прямо руководство СОЛОДа и СОПТа и их офицеры. Справа занимал места народ более разношерстный: смешанные гражданские и военные специалисты.

«Ну хоть бы кто подсказал!» — горько подумал застопоривший движение офицер и тут же откуда-то вдруг перед ним появился какой-то молодой человек. Он быстро осведомился у Евгения Николаевича кто он и, получив ответ, угодливо сопроводил его к правому столу. Только тут подполковник Штасевич заметил, что напротив каждого кресла стоит именная карточка приглашенного.

Четко и решительно придавив в себе клопа конфуза, командир БЭТП быстро занял свое место и, достав из древней папки прошитый и опечатанный ежедневник, следуя примеру остальных принялся готовиться к совещанию.

Собравшимся было сообщено, что вот-вот должен прибыть советник Президента Пристрека, руководитель отдела по защите прав и демократических свобод человека организации «Freedom House», господин Феликс Желязны. Это известие стало медленно переплавлять рабочий гул зала в высокомерную, камерную тишину. Процесс переплавки растянулся на тринадцать минут. Штасевичу никогда ранее не доводилось присутствовать на столь ответственных мероприятиях, а потому, едва только вокруг него стал слышен тихий шелест бумаги и шорох царапающих ее пишущих ручек, он застыл в позе суриката, старательно отмечая все, что происходило вокруг. Его истомившееся в ожидании чуда эго сейчас просто ликовало, пело, плясало, а еще раскатисто и страстно выкрикивало: «Да, да! Ты дождался, добился своего! Рискнул, безжалостно бросая в топку карьеры всё, что привязывало тебя к «земле». Ты выбросил всё лишнее и выиграл! Отныне и до пенсии: «твой карьерный паровоз вперед летит…».

Тем временем обслуживающая мероприятие публика расступилась, и в зал вошел советник Президента. Судя по всему, он решил лично руководить сегодняшним заседанием. Безцеремонно выпроводив прочь лишних, он закрыл тяжелые двери и вышел в центр. Этот весьма важный, что называется «на слуху» персонаж на деле выглядел тщедушным, больным, пожилым человеком, обладающим отталкивающим, колючим, взглядом. Засаленные, редкие кудри, обильная перхоть на воротнике и плечах дорогого пиджака; тусклые, давно не видевшие крема туфли…

И снова вскипело пожароопасное самолюбие старшего офицера: «теперь в разговорах зазнаек-друзей его молодой подруги, броско кичащихся своей близостью к государственному бомонду, можно будет козырнуть, что-де и ему доводится порой бывать на приемах самого высокого ранга. Что ни говори, а Феликс Желязны, это уже мировой уровень. В любом случае, имя его куда как авторитетнее любого из чинуш запонтовавшегося общества Анжелики и, уж тем более, завистников-крыс из генштаба.

— Господ-да! — будто одним движением щелкнул по носу каждого из присутствующих Феликс, блестяще, слету замкнув на себе максимум внимания. Зал оценил это и затих. Но в следующий же миг стало ясно, что этому человеку ровным счетом начхать на произведенное на окружающих впечатление. Всё в нем словно говорило: «Видели? Я смогу включить и выключить это реле, когда только захочу…»