Дальний свет

Часть II. 66-70

Часть II.

Из автобиографической повести «Последний рикошет»

Осипа Плишманова

– Как будто кто-то расколол колдовской амулет, – Хассель смотрел тёмными остановившимися глазами. – Помнишь, как в легенде? Когда амулет раскалывается, сонмы чудищ выходят на волю. Они созданы для уничтожения, такова их природа. И мир, в который они вышли, будет сметён.

Хотелось спросить его, давно ли он спал в последний раз и выходит ли хоть иногда из помещения: казалось, когда он разговаривал со мной, что меня он уже не видит. Вся комнатушка была заставлена картинами, крупными и совсем мелкими. Они громоздились не как обычно, а без всякого порядка, будто кто-то приткнул их всюду, где было место. Я рассмотрел женщину в красном, которой из зеркала протягивал руку танцующий скелет, я рассмотрел мужчину с завязанными глазами, выводившего на снегу слова и фразы, покуда ветер пытался их замести, я увидел молодую пару – они стояли, взявшись за руки, перед огромным колесом обозрения и кабинки уже полыхали огнём. Заметил я и человека, спокойно открывающего дверь, пока вдали, у него за спиной шла перестрелка, и узнал в нём нашего портретиста Вивитова.

Боже, думал я, что это всё, что он делает здесь, всё это время. Я хорошо знал работы Хасселя, многие из них были весьма причудливы. Но от этих, новых картин веяло чем-то болезненным, искажённым, неправильным в самой глубине, как неправильна была разбитая вдребезги синяя луна над спящим городом. Но особенно – эти твари, безобра́зные и безо́бразные, они слетелись, сбились чёрной тучей, они застили небо и землю, всё вокруг.

– Я рисовал их тогда, – объяснил Хассель, – годы назад. Мне было страшно, страшно из-за какой-то своей чепухи, и я рисовал их ночами. Я думал тогда, нет ничего реальнее и ужаснее этого – всего, что было в моей голове. А теперь – теперь они пришли вместе с Ним.

– Клод, – сказал я, – ты заставляешь за тебя беспокоиться. Неужели ты всерьёз полагаешь, что они сошли с твоего холста и во плоти появились в наших краях? Я бы поверил скорее, что такие мысли явились вслед какой-нибудь пагубной привычке…

– Хочешь спросить, не под кайфом ли я? – он изобразил подобие ухмылки. – Я не употребляю, ты знаешь. А я теперь знаю каждый шаг и каждое последующее движение по ту сторону ночи. Я видел их такими, как они есть, я помню, что было и что будет ещё. Если бы я вспомнил чуть раньше – если бы мне было дело до чего-то кроме себя одного… Тогда бы многое пошло по-другому. Сейчас уже поздно, но завтра день – и я искуплю всё, что совершил.

– Мальчик мой, – воскликнул я, – тебе двадцать один год, что, скажи, мог ты успеть совершить? Что ты собираешься искупать в одиночку, когда виновна вся страна?

Он потряс головой:

– Ты не понимаешь. Я просто ничего не сделал и не спас никого из тех, кто был мне дорог. Всё, что я могу теперь, это последовать за ними.

Да он рехнулся, понял я вдруг со всей отчётливостью. Взгляд его был жуток и по-настоящему безумен. Да и много ли нужно впечатлительной натуре, только-только вступившей во взрослую жизнь…

Окна и двери здесь были закупорены, и от воздуха, тяжёлого, пропитанного красками, даже у меня мутился рассудок. Я потянулся к форточке.

– Не открывай окно, – предостерёг Хассель. – Они могут заметить. Ты спрашивал, что я собираюсь… Если хочешь, я покажу тебе. Его ещё никто не видел.

Один из холстов в глубине комнаты был полностью завешен, и я даже не обратил на него сразу внимания. Хассель терпеливо подождал, пока я подойду близко, и открыл моему взгляду картину.

Если бы только можно было назвать это картиной!..

Огромный каменный божок – он сидел, опустив руки на согнутые колени, а тяжёлый подбородок – на грудь. В позе его не было ничего величественного: казалось, он взгромоздился на пригорок, который нашёл, и подгрёб под себя всё, до чего дотянулся. Бочковатую его фигуру увешивали включённые телевизоры и трибуны с микрофонами, глаз же, да и лица в целом было не разобрать. Изображение местами пересекали грубые линии: холст разрезали на куски и снова наскоро сшили чёрными нитями. Нет, понял я, это были строительные леса: кое-где на них стояли маленькие люди, они старательно чистили, полировали и подкрашивали фигуру божка там, где это было необходимо.

– Это не всё, – улыбаясь, сказал Хассель. – Посмотри в окно. Видишь то здание с вращающимся кубом над всей крышей? Раньше там клеили рекламу.

– Нет, – признался я. Из окна Хасселя видны были только фундаменты соседних домов и решётки водостоков.

– Да, но с чердака его видно, я проверял. Завтра вечером, когда стемнеет достаточно, я притащу на чердак проектор, там есть место, где будет удобно его поставить, и посажу идола на тот штырь, где сейчас вращается куб. Понимаешь? Он будет моститься на этой жёрдочке и не сможет с неё слезть – ведь там высоко до крыши и всё вокруг вертится. А после, когда увидят уже многие, я сделаю вот что, – он показал края холста, где нити были завязаны непрочными мягкими узлами. – Я вытяну их, и тогда он начнёт распадаться по кусочкам, с каждым вращением куба… Я устрою так, я уже смотрел, как надо сделать.