Дамский угодник

Глава 1

Если у вас когда‑нибудь был новый фарфоровый сервиз, который жалко разбить, – вы поймете мое отношение к невинным девушкам при дворе. Их сюда приносят в слюде и кружеве: запакованных в благочестие, наставления тетушек и семейные надежды.

А я, к несчастью, человек, который слишком любит звук первой трещины.

Сегодня треск обещала одна мадемуазель в платье цвета разбавленного неба.

Ее вы уже видели: та самая девочка с дрожащим веером и пятнышками чернил на пальцах. В зале она еще держится прилично: опускает глаза, прячет дыхание, старательно не выдает, насколько туго затянут корсаж. Но тело редко дружит с воспитанием – особенно под звуки менуэта.

Я жду, пока нас скроют за спинами особенно громких дам и париков, и только потом подхожу. Не спешить – половина искусства.

– Мадемуазель, – склоняю голову. – Кто угодно простит вам неловкий шаг в танце. Но дрожащий веер – уже почти признание.

Она поднимает на меня глаза – большие, светлые, еще не успевшие привыкнуть к свечному полумраку. В них – тревога и любопытство, плохая смесь для тех, кто мечтает остаться добродетельной.

– Я… не дрожу, – возражает она, тут же сильнее сжимая палочки веера. Бумага хрустко жалуется.

– Разумеется, – мягко соглашаюсь. – Это просто веер нервничает.

Она не выдерживает и улыбается. Улыбка беззащитная, та самая, которой не учат гувернантки и которую двор выбивает быстрее всего. Жалко? Возможно. Забавно? Несомненно.

Я протягиваю ей руку.

– Позвольте спасти ваш несчастный веер, прежде чем он сдастся первым.

Музыка подхватывает нас, как волна. Если вы думаете, что первый шаг соблазна – поцелуй, вы никогда не танцевали менуэт с тем, кто умеет считать ваши дыхания лучше, чем музыканты – такты.

– Вы писали сегодня письмо, – замечаю я ровно, будто обсуждаю погоду.

Она сбивается на полшага – совсем чуть‑чуть, но достаточно, чтобы я увереннее обнимал ее за талию. Под пальцами – плотная ткань, под тканью – нервный вдох.

– Отк… откуда вы… – шепчет она.

– Чернила, – киваю на ее пальцы. – Пятна выдают нас сильнее, чем слова.

Она краснеет так, будто я застал ее не за письмом, а за чем‑то гораздо более интересным. Вот что прекрасно в совсем молодых – их кожа считает честью выдать все, что они тщательнее всего скрывают.

– Тете, – находит она голос. – Я писала тете.

– Бедная тетя, – вздыхаю. – Думает, вы здесь молитесь и танцуете, а вы… дрожите веером в руках русского варвара.

Она нервно смеется. Смех выходит слишком звонким для скромницы – значит, натянутая до предела.

Музыка меняется. Я чуть направляю ее к одному из боковых проходов, туда, где зеркала встречаются с тенью. Двор любит темные уголки не меньше, чем светлые залы, – просто об этом не пишут в отчетах послам.

– Князь… – шепчет она, замедлив шаг. – Мы… здесь нельзя.

– Мы? – приподнимаю бровь. – Я – почетный гость Его Императорского Величества. Вы – одно из главных украшений его бала. Нам можно почти все.

Я прижимаю ее спиной к нише между колонной и тяжелой шторой. Не грубо – ровно настолько уверенно, чтобы она почувствовала границу. И то, как легко ее можно пересечь.

Тишина здесь иная, чем в зале. Там – музыка и шепот. Здесь – только наше дыхание и далекий смех, будто из другого мира.

– Вы боитесь меня, мадемуазель? – спрашиваю вполголоса.

Она сглатывает. Великолепное движение горла – честная анатомия испуга.

– Немного, – признается. – Но… если бы я боялась по‑настоящему, я бы сюда не пришла.

Медленно снимаю перчатку, не сводя с нее глаз.

Облизываю кончик пальца – лениво, нарочито, словно пробую вино, – и вижу, как ее взгляд цепляется за это движение, расширяются зрачки.

И только потом – теплым, чуть влажным пальцем – провожу по ее коже: от основания шеи по линии ключицы вниз, вдоль самого края корсажа.

Кожа под моим пальцем вздрагивает, как от невидимого разряда. Она судорожно вдыхает, веки трепещут, словно ей вдруг стало слишком светло.

Я не спешу. Двигаюсь медленно, почти церемониально, давая ей время осознать каждое мгновение этого пути. Там, где кружево встречается с нагой кожей, она едва слышно стонет – сама себе в ужас. Пальцы на моем плече сжимаются до боли.

– Видите, – шепчу возле губ. – Вы умеете не только писать тетушке. Ваше тело сейчас говорит гораздо красноречивее.

– Это… неправильно, – выдыхает она, но не отстраняется.

– Неправильно – это хохот в церкви, – отвечаю. – А то, что сейчас, – всего лишь любопытство. Ваше, заметьте.

Она сама закрывает расстояние. Неуверенно, почти медленно, но все‑таки – это она делает последний шаг. Я принимаю этот поцелуй как должное.

Сначала ее губы робкие, мягкие, как у ребенка, который впервые пробует крепкое вино. Я даю ей эту первую глотку – короткую, осторожную, – а потом углубляю поцелуй, как человек, который давно знает вкус.