Дамский угодник

Пролог

Париж.

Год от Рождества Христова, о котором вы все равно тут же забудете.

Если вы никогда не бывали во французском знатном доме в разгар весеннего бала, то вам, конечно, повезло.

Ваши нравы остались целее.

Впрочем, раз вы открыли эту книгу, значит, вам уже любопытно – как именно все здесь портится.

Позвольте представиться: князь Александр Сергеевич Вяземский, русский путешественник по чужим постелям и официально – «почетный гость при дворе Его Императорского Величества Франции».

Неофициально – тот самый человек, из‑за которого камеристки здесь больше не верят в исповедь, а замужние дамы – в супружескую верность.

Но не спешите меня осуждать. Для начала давайте просто откроем двери в Зал Зеркал.

***

Тихий шепот шелка и тающее «ах», когда я вхожу, ласкают ухо ничуть не хуже итальянской оперы. Француженки умеют смотреть так, будто еще одно мгновение – и они уронят веер, а вместе с ним и свою добродетель.

Иногда это всего лишь игра. Чаще – приглашение.

Император нынче предпочитает войну с усталостью и скукой, а не с соседними державами. Отсюда – балы через день, охоты через два и любовные интриги без выходных.

В нашем мире истории пишут не полководцы, а камеристки, которые умеют хранить тайны или продавать их подороже.

И посреди этого сверкающего муравейника стою я – в синем бархате русского покроя, с золотым шитьем, которое французские портные исправляли три раза.

– Князь Вяземский… – шепчет где‑то за спиной взволнованный девичий голос.

Я даже не оборачиваюсь сразу. У меня есть правило: не поворачивайся на первое «князь», а дождись третьего. К третьему женщина уже успевает решить, что ты выше других, – а я редко возражаю, когда меня считают выше.

– Мадемуазель, – медленно разворачиваюсь, будто дарю ей эту секунду навеки. – Вы звали?

Передо мной – прелестное создание лет восемнадцати, в светло‑голубом платье, которое придумано не для танцев, а для того, чтобы показывать: в танце ли, в поклоне ли – вырез будет оставаться опасно близко к неприличному. Плечи обнажены до такой степени, что у священников здесь, должно быть, нервный тик.

Она смущенно улыбается и роняет взгляд куда‑то в сторону, к своим башмачкам.

Ошибка. Первая постыдная мелочь вечера.

– Вы учитесь кокетничать, мадемуазель, – отмечаю я почти ласково. – Но по‑настоящему опасные женщины смотрят прямо в глаза. Даже когда им стыдно.

Она вспыхивает.

Чудное зрелище – этот румянец, поднимающийся от шеи к скулам; словно в ее коже вдруг проснулась правда, которой так не хватает в этом тщательно напудренном мире.

– Мне… мне говорили, что вы очень откровенны, мосье князь, – лепечет она.

– Вам сказали правду, – соглашаюсь. – Смотрите, у вас чуть дрожит веер. Если вы продолжите, я буду вынужден решить, что вы боитесь меня. А этого, конечно же, быть не может?

Я подаю ей локоть. Она цепляется за него аккуратнее, чем приличная девушка цепляется за свою честь.

– Я не боюсь, – шепчет она. – Просто… вы – иностранец.

Ах, вот оно что…

Для них я все еще экзотическая птица с холодного севера. Редкая диковина, которую приятно показывать подругам, как фарфоровую статуэтку, привезенную из Китая.

Они неверно понимают: я не украшение, я хищник.

– Русский, – поправляю. – И это немного другое. Наш лед умеет жечь.

Она снова краснеет. Я отмечаю взглядом совсем крошечное пятнышко чернил у нее на пальцах – значит, писала письмо перед балом, торопилась и не успела вымыть руки дочиста. Пишет сама, без секретаря. Для девушки ее круга это почти неприличное усердие.

– Вы что‑то заметили? – тревожно спрашивает она и инстинктивно прячет руку в складках юбки.

Вторая постыдная мелочь. Они всегда полагают, что дурное видно на лице, а на пальцах – уже нет.

– Я заметил, что вы умеете любить, мадемуазель, – отвечаю мягко. – И это делает вас гораздо опаснее любой придворной кокетки.

Она не понимает, но запоминает.

Позднее, уверяю вас, она поймет слишком хорошо.

Вы, вероятно, уже решили, что я бесстыден до предела. Русский князь, который приехал во Францию только для того, чтобы портить тут девушек, как дитя портит вишни в компоте.

Это неверно.

Я приехал сюда, чтобы избежать свадьбы.

В России мне давно уготовано место при дворе, жена с безукоризненной родословной и имение, где все слажено так искусно, что умирать от скуки там можно в точном соответствии с церковным календарем.

Мой дядюшка при первом же удобном случае продал бы мою свободу за новую должность, а меня – за большое приданое.

Но император Франции – человек с особым вкусом ко всему, что блестит и щекочет его тщеславие.