Дань морю

Дань морю

При каждом неловком, неуклюжем взмахе вёсел лодка раскачивалась, грозя перевернуться. Лодка неповоротлива, вёсла тяжелы: Ребекка не столько гребла, сколько лупила ими по воде, обдавая себя холодными брызгами, поднимая мелкие волны, которые бились о борта лодки. Слёзы, солёные, как вода, текли по щекам и капали на подол, пока Ребекка сражалась с морем — и собой.

Первые часы после побега она боялась грести и просто плыла туда, куда несло лодку. Лишь когда корабль окончательно затерялся на горизонте, она взялась за вёсла. Она не заметила, когда именно сгустился туман, но вскоре ощутила жажду — и поняла, что у неё нет воды. Ни глотка, ни капли. Она не позаботилась ни о каких припасах. Она не взяла ни еды, чтобы утолить голод, ни пледа или тёплой одежды, ведь по ночам наверняка холодно. Но самой большой проблемой было отсутствие воды, и Ребекка не могла понять, как допустила это, как вообще ей пришло в голову пуститься в одиночное плаванье через всё море без единой бутылки пресной воды.

Ей хотелось бросить вёсла, перестать терзать себя: руки дрожали от усталости, ладони горели огнём. Да, бросить бы вёсла и лечь на дно маленькой шлюпки. Пусть морское течение несёт её, куда заблагорассудится. Она всё равно не знала, куда плыть — в густом тумане, стоящем над водой, ни зги не видно. Словно толстым серым одеялом накрыло мир. И слышится лишь тихий плеск воды.

Но что-то не позволяло сдаться. Бросить вёсла — значит смириться, смириться — значит умереть.

— Я не хочу, — прошептала Ребекка.

Она уткнулась лбом в колени, до боли стискивая ручки вёсел в ноющих ладонях. По телу прошла крупная дрожь. Ребекка исторгла из груди долгий, мучительный крик. Туман тут же поглотил его, впитал в себя, не оставив ни эха, ни отголоска.

Спустя время — может, несколько минут, может, несколько часов — Ребекка вытерла лицо подолом платья и снова принялась грести. Голова мучительно болела после приступа слёз.

Постепенно сгущался сумрак. Когда наступила ночь, Ребекка уложила вёсла рядом с собой и легла, дрожа от холода. Туман рассеялся. Чернота чистого неба сливалась с чёрной водой, лодку окружала непроглядная тьма, и лишь благодаря звёздам, горящим в вышине, Ребекка понимала, что её не настигла внезапная слепота.

Звёзды блистали во мраке, как драгоценные камни. Она лежала на спине, глядя на их сияние, на Млечный путь, протянувшийся над ней наискосок, и ей казалось, что сейчас она упадёт в это бездонное небо, лишённое луны. Она подняла руку и прикоснулась к скамейке за головой, ощутила под пальцами лакированное дерево, и наваждение отпустило её. Она не падала в черноту — она плыла сквозь неё в своей лодчонке, и звёзды отражались в неподвижной тёмной воде. Ребекка уснула, и ей снились два светловолосых ребёнка, печальных и прекрасных, что бредут через небосвод и рассыпают на своём пути жемчуга и бриллианты, которые становятся мириадами созвездий. Тонкие, но чёткие линии, словно нити, сотканные из серебра, тянулись от звезды к звезде, связывая их воедино в сложный и запутанный узор.

Нос лодки мягко ткнулся в песок, и от толчка Ребекка проснулась. Виски ломило. Закоченевшее от холода тело не слушалось; она с трудом села, постанывая и кряхтя, как старуха. Она сглотнула, но во рту не осталось слюны, чтобы смочить горло. Правую ногу свело судорогой. Ребекка вскрикнула от острой боли и схватилась за икру, принялась растирать и массировать её. Мало-помалу боль стихла, хоть и не прошла окончательно. Только тогда Ребекка подняла голову и осмотрелась.

Она попала на остров, настолько крохотный, что он скорее походил на песчаную отмель. Ветер перекатывал серые, словно пыль, песчинки. В отдалении стояли чайки и разглядывали лодку. А чуть дальше стоял дом.

Ребекка облизала пересохшие губы и зажмурилась, не доверяя своим глазам. Но когда она снова открыла их, дом стоял на месте: окружённый колючими зарослями синеголовника, потрёпанный непогодой, весь перекошенный. Но настоящий.

На ободранной крыше гнездились чайки. Несколько птиц взлетели, медленно взмахивая длинными узкими крыльями, когда Ребекка, выбравшись на берег, подошла к дому, но ни одна не издала и звука. Ребекка в замешательстве оглянулась, осознав вдруг, какая тишина окружает её — ни чаячьих криков, ни шелеста травы, ни плеска волн. Море было неподвижным, только рябь пробегала там, где чайка садилась на воду. Другие чайки бродили по песку, некоторые парили над крышей дома, но все они безмолвно наблюдали за ней.

Ребекка поднялась по раскрошившимся ступеням, с каждым шагом всё отчётливее понимая, что этот дом давно заброшен. С двери хлопьями облезала потрескавшаяся краска, но Ребекка всё же подняла руку и постучала, хоть и сама не понимала, на что надеется.

Тук-тук-тук.

Ребекке показалось, что три удара отдались раскатистым эхом в глубинах дома.

Она заметила, что комкает подол в кулаке правой руки — и разжала его усилием воли. Солнце не показывалось из-за туч, что заволокли небо, но тёплый воздух казался густым от влаги, и дыхание было затруднённым. Во рту горчило. Ребекка спустилась со ступеней и побрела к лодке.

Однажды, ещё в детстве, она читала, как человек, потерпевший кораблекрушение, опреснял морскую воду и пил её. Как он делал это? Может, если выпарить воду, то… То у неё останется щепотка соли, а вода — вода просто испарится. Что делал тот человек?

Ребекка издала смешок, сухой, как её горло, как её язык. Отец платил сумасшедшие деньги за её домашнее обучение, но изучала она только те предметы, которые он, приверженец традиционных взглядов, считал необходимыми для женщины. Поначалу он, конечно, пытался воспитать из неё художника, чтобы она унаследовала его мастерскую, стала его ученицей, а не просто дочерью, но увы — её руке не хватало твёрдости для работы кистью и красками, а от запаха растворителя Ребекку рвало. Как художник она оказалась безнадёжна. Отец упорствовать не стал; ему было свойственно редкое для творческих людей благоразумие. Он смирился и нанял учителей. Рукоделие, пение и танцы, фортепиано, литература, домоводство... Отец оберегал её от всего, что по его мнению было лишним. Он растил её, как фиалку, оберегая от малейшего сквозняка. И теперь она умрёт на полоске серого песка посреди океана, окружённая птичьим помётом и перьями, потому что ни танцы, ни вышивание гладью ничем ей не помогут.