Даниэль и Чёрное перо демона

Глава 3. Побег

Дом встретил её тишиной.

Мюриэль сбросила туфли в прихожей и на секунду замерла, прислушиваясь. Из кухни не доносилось ни звука. Из гостиной — тоже. Только из-за двери их с Даниэлем комнаты слышалось мерное постукивание клавиш синтезатора — тихое, монотонное, как метроном.

Она прошла в гостиную и села на диван, не включая свет. За окнами моросил дождь. Капли стекали по стеклу, искажая уличные огни, превращая их в размытые жёлтые пятна. Ужин у Монтеро всё ещё стоял перед глазами.

«Аника... Мы наслышаны о ней. Изменяла первому мужу. Подвергла мир опасности.»

И она — сидящая за столом, сжимающая вилку так, что побелели костяшки. И он — Николас, молчащий, вжавший голову в плечи. А потом его ладонь на её бедре. Горячая. Чужая.

Мюриэль зажмурилась, прогоняя воспоминание. В висках стучало.

Она хотела рассказать. Кому-нибудь. Хоть кому-нибудь.

Мать вернулась поздно — как всегда. Мюриэль слышала, как хлопнула входная дверь, как Аника сбросила плащ и прошла на кухню. Она налила себе чай, села за стол, уткнулась в какие-то бумаги. Мюриэль стояла в дверях кухни и смотрела на неё — уставшую, с тёмными кругами под глазами, но всё равно красивую. Бывшая Богиня. Женщина, которая когда-то спасла мир. И которая теперь не замечала собственную дочь.

— Мам, — тихо позвала она.

— М-м? — Аника не подняла головы от бумаг.

— Я сегодня ходила к Николасу. Знакомиться с его родителями.

— Хорошо. Надеюсь, всё прошло прилично.

— Нет, — сказала Мюриэль. — Они говорили про тебя гадости.

Аника наконец оторвалась от бумаг и посмотрела на дочь. В её глазах мелькнуло что-то — не беспокойство, скорее лёгкое раздражение.

— Что именно?

— Что ты изменяла первому мужу. Что подвергла мир опасности, приютив врага. Что ты...

— Достаточно, — перебила Аника. — И что ты им ответила?

— Я сказала, чтобы они говорили тебе это в лицо. И ушла.

— Хорошо, — Аника вернулась к бумагам. — Значит, ты всё правильно сделала.

И всё. Ни объятий. Ни «ты как, дочка?». Ни «я горжусь тобой». Просто «хорошо» — и снова цифры, отчёты, банковские сводки. Мюриэль постояла ещё секунду, ожидая хоть чего-то, а потом молча развернулась и ушла в свою комнату.

С отцом вышло не лучше.

Майкл заперся в чулане-кабинете — тесной комнатушке, которую он гордо называл «мастерской». Оттуда доносилось монотонное гудение компьютера и редкие щелчки клавиш. Мюриэль постучала.

— Пап?

— Да, зайди.

Она приоткрыла дверь. Отец сидел, сгорбившись над монитором. На экране бежали строки кода — что-то связанное с AngelTest, она не разбиралась. Майкл обернулся, и она увидела его лицо: усталое, осунувшееся. В последнее время он выглядел так, будто не спал неделями.

— Я хотела поговорить, — сказала она.

— О чём, милая? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Что-то случилось?

— Я сегодня была у родителей Николаса. Они...

— Ох, Николас, — Майкл нахмурился. — Знаешь, я тут подумал... Тебе не кажется, что он тебе не пара?

Мюриэль замерла.

— Почему?

— Он демон. Его родители — старых порядков. Они никогда не примут тебя. Может, тебе стоит поискать кого-то... другого? Из ангелов?

Внутри у Мюриэль что-то оборвалось. Она пришла к отцу за поддержкой, а получила совет «поискать другого». Он даже не спросил, что именно случилось. Он уже всё решил за неё.

— Спасибо, пап, — сказала она деревянным голосом. — Я подумаю.

И вышла, тихо прикрыв дверь.

Оставался Даниэль.

Мюриэль вошла в их общую комнату. Брат сидел за мольбертом, спиной к ней. На холсте проступали очертания ночного сада — мрачного, с чёрными деревьями и луной, похожей на слепой глаз. Рядом, на полу, валялись тюбики с краской. Пахло растворителем и чем-то сладким — кажется, лавандой.

— Даниэль, — позвала она.

Он не обернулся. Кисть в его руке скользила по холсту, оставляя за собой тёмный, почти чёрный след.

— Даниэль, я хочу поговорить.

— Я занят, — коротко бросил он, не оборачиваясь.

— Это важно.

— Я. Занят.

Она постояла ещё секунду, глядя на его сгорбленную спину, на пальцы, перепачканные краской, на картину, в которой, казалось, не было ничего живого — только тьма и одиночество. И вдруг поняла: он не услышит. Он никогда её не слышит. Она для него — просто тень в углу. Надоедливая сестра, которая мешает творить.

— Ладно, — сказала она. — Рисуй.

И вышла.

Вот тогда-то она и оказалась на диване в тёмной гостиной. Одна. Семья — мать, отец, брат — все были на расстоянии вытянутой руки. И все были бесконечно далеко. Мать думала о банке. Отец — о программировании. Брат — о своих картинах. А она... она была просто пустым местом. Девочкой, которая всем мешает.

Мюриэль сжала кулаки. Она не заплачет. Она — дочь бывшей Богини. Но обида на Николаса смешивалась с обидой на семью, и получалось что-то горькое, тёмное, как краски на холсте Даниэля.

Она думала, Николас другой. Тот Николас, которого она встретила полтора года назад. Она помнила тот день обрывками: снег, трущобы, старик на земле, трое парней. И голос из темноты: «Ты ангел. Я так и знал.» Он был странным. Он был чужим. Но он смотрел на неё так, как никто не смотрел — будто она имела значение.

Теперь она сомневалась. А был ли тот Николас настоящим? Или она сама придумала его?

На четвёртый день она всё-таки вышла на улицу.

Просто потому что стены начали давить. Просто потому что тишина в квартире стала невыносимой. Просто потому что хотелось воздуха — пусть даже сырого, пусть даже с привкусом дождя.

Она шла по пустым улицам небесного города, сама не зная куда. Ноги сами несли её прочь от центра, туда, где дома становились ниже и серее.

Именно здесь она когда-то впервые встретила Николаса.

Она помнила тот день. Полтора года назад.

«Ты странный», — сказала она ему тогда.

«Ты тоже», — ответил он, и в его улыбке было что-то, заставившее её сердце биться быстрее.