Данлоп

 ГЛАВА 1: ИГРОК

Он шёл по центру шоссе. Левой ногой — бросок. Правой — хлоп. Левой — бросок. Правой — хлоп. Если бы кто-то смотрел, он решил бы, что у него тик. Но никто не смотрел. Он считал шаги. Один — бросок, два — хлоп, три — бросок, четыре — хлоп. До ста. Потом сбрасывал счёт и начинал сначала. Сто шагов — как сто лет. Сто ударов сердца. Сто попыток удержать равновесие.

Он считал шаги с тех пор, как перестал считать дни.

Он шёл по центру не потому, что так было удобнее, а потому, что асфальт здесь был ровнее. По обочинам земля растрескалась, из трещин лезла жухлая трава, и каждый шаг там был лотереей — провалишься в нору суслика или наступишь на осколок бутылки. По центру — гладко. Полоса разделения тянулась бесконечной белой линией, и он ступал по ней, как канатоходец, стараясь не сходить. На сорок седьмом шаге он заметил трещину, пересекающую линию, и на секунду замер. Если перешагнуть — счёт собьётся. Он остановился, сделал шаг назад, пересчитал: сорок шесть, сорок семь — перешагнул чисто. Потом продолжил. Мяч в левой руке подпрыгнул ровно в такт.

Кеды когда-то были белыми, с синими полосками. Теперь они превратились в грязно-серые тряпки, которые держались на честном слове и липучках. Шнурки были завязаны по-разному: левый — бантиком, правый — просто узлом, потому что на правом не хватало полсантиметра, и он уже месяц не мог найти замену. Джинсы — широкие, с карманами, в которых можно было носить кирпичи, — держались на ремне с пряжкой в виде буквы «W». Буква облупилась. Он иногда трогал её пальцем, и она оставляла на коже зелёный налёт. Он знал, что «W» — это Wall Street, но он не хотел думать об этом. Он просто носил пряжку, потому что она была удобной.

Сверху — толстовка с капюшоном. Серая, «хэбэшка», когда-то купленная в секонд-хенде за три доллара. На груди выцветшая надпись: «I ♥ NY». Сердце было почти невидимым, и казалось, что он любит просто буквы «N» и «Y». Капюшон был накинут, хотя солнце пекло, а ветра не было. Под капюшоном — отросшая щетина, которая уже перестала быть щетиной и превратилась в бороду. Неаккуратную, клочковатую, с седыми прядями, хотя ему на вид было не больше тридцати пяти.

Глаза он прятал. Смотрел вперёд, но будто исподлобья, как будто боялся, что кто-то увидит их раньше, чем он увидит этого кого-то. Зрачки бегали. Без остановки. От рекламного щита на обочине — к разбитому «Форду» в кювете, от «Форда» — к закрытым ставням закусочной, от закусочной — обратно на щит. Щит рекламировал «Marlboro». Ковбой сидел на коне и смотрел на закат. На щите было написано: «Come to where the flavor is».

— Ну и где этот твой вкус, ковбой? — тихо спросил он. Ковбой не ответил. Ковбой никогда не отвечал.

Правую руку он держал в кармане. В кармане лежал сломанный компас. Стрелка вращалась бешено, как всегда, но он не стал его доставать. Левая рука была занята.

В левой ладони он сжимал теннисный мяч.

Он был жёлтый — нестерпимо, неестественно жёлтый, как будто его покрасили в тот самый день, когда всё рухнуло. Оптический флуоресцентный жёлтый, который невозможно игнорировать, который бьёт по глазам даже в серый день. Мяч был чуть потёртым, но упругим. На нём не было лица. Не было улыбки, как у того дурацкого волейбольного мяча из старого кино. Там просто было лого — «Penn» — и тонкая чёрная полоска, опоясывающая середину.

Герой подкинул его вверх. Мяч взлетел, сверкнул на солнце точкой чистого жёлтого света, перевернулся в воздухе, и герой поймал его — хлоп — ладонью. Сто девяносто третий шаг. Сто девяносто четвёртый. Он сжимал его между бросками — проверял, не стал ли он слишком лёгким. Иногда казалось, что мяч весит как пёрышко, как пустая скорлупа. Он сжимал сильнее — и вес возвращался. Но на пятьдесят шестом шаге вес пропал на целую секунду. Он остановился, сжал мяч обеими руками, прижал к груди. Вес вернулся, но он всё равно поднёс его к лицу и прошептал:

— Ты издеваешься?

Мяч не ответил. Он просто лежал в ладони, жёлтый и плотный, как ни в чём не бывало.

— Ну что, Данлоп, — сказал он, подбрасывая его снова. — Как тебе этот ковбой? Врёт, да? Врёт. Мы знаем.

Он назвал мяч Данлопом, хотя на нём было написано «Penn». Просто ему казалось, что «Данлоп» звучит солиднее. Как будто у мяча есть фамилия. Как у того мяча, который отец подарил ему много лет назад.

Он снова подкинул его, и они пошли дальше. Семьдесят восьмой шаг. Семьдесят девятый. Ритм стал привычным. Он почти не думал о нём — рука делала всё сама, как дыхание.

— Сегодня, — продолжил он, не глядя на мяч, но как будто обращаясь именно к нему, — мы ищем приличный «Вал-Март». Там, за поворотом, был, но мы туда не пойдём. Там нет батареек. Мы идём в следующий, который через четыре мили. Я помню. Там был отдел с электроникой. И музыка играла. Знаешь, какая?

Мяч упал в ладонь. Он сжал его. Резина немного поддалась, жёлтая поверхность покрылась мелкими трещинками у шва.

— «Girl, you'll be a woman soon»... Нет, это из другого фильма. Там играли что-то попсовое. Бритни, наверное. «Oops!... I Did It Again». Боже, какая же это была дрянь. Но сейчас я бы послушал. Прямо сейчас. Прямо в том «Вал-Марте». Стоять в отделе игрушек и слушать Бритни. Мы бы с тобой стояли, и я бы слушал, а ты бы просто лежал в тележке. Как король.

Он засмеялся. Смех был хриплым, и сразу же оборвался, потому что он заметил тень. Слева, между гаражами. Она мелькнула и пропала.

Он остановился. Счёт сбился. Он даже не помнил, на каком шаге остановился. Восемьдесят три? Восемьдесят четыре? Он закрыл глаза, прокрутил в голове: ковбой, трещина, тень... Нет. Он не помнил. Он почувствовал, как внутри закипает тошнота — лёгкая, но настойчивая, как будто желудок сжался в кулак.

— Данлоп, — прошептал он, поднося мяч к лицу, — ты видел?