Дар Божий

Глава 3

  - Крещается раба Божия Софья во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь!
Голос отца Иллариона звучал сипло из-за холода, царившего в церкви Ильи Пророка под Сосной. За узкими оконцами, забранными в свинцовые переплеты, трещал лютый мороз, предвестник скорого Крещения. Пробрался он и внутрь храма. Щеки и носы у тех, кто пришел в этот ранний час, чтобы окрестить девочку, ярко раскраснелись, теплое дыхание превращалось в облачка пара, взмывавшие вверх, под своды купола, и таявшие где-то далеко в его сумраке.
Девочку нарекли Софьей,  как того захотела Марфа Семеновна. Она судорожно сжимала в муфте замерзшие руки, стоя плечом к плечу с Антипом Федоровичем позади кумовьев,    - Федоса Овчины и Дарьи Обуховой, давней подруги Марфы, - слушая  священника, читавшего Символ Веры, осеняла себя крестом, отбивала поклоны Господу до земли, тихо произнося слова молитвы Отречения от Сатаны. «Отрицаеши ли ся от Сатаны, и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?»,  -  одними губами шептала она, повторяя за батюшкой. – Отреклся ли еси от сатаны?» И тут же  неистово плевала на пол вместе с кумовьями, с яростью твердя: «Отрекохся!». А после,  наблюдая, как отец Илларион погружает дитя в купель,  едва не умирала от волнения при виде посиневшего детского личика. Господи, хоть бы не застудили ее чадо! Воду нагрели, но от церковного воздуха у взрослых сводило скулы, холод прокрался под теплые шубы, от стужи немели пальцы ног, несмотря на меховые сапоги и поршни.  Что уж тогда говорить о голенькой, мокрой малышке, завернутой только в тонкую простыню?
 От пронзительных криков новоиспеченной рабы Божией закладывало уши, и Марфа, внемля всей душой ее надрывному плачу, с нетерпением ждала конца обряда, чтобы вернуться домой в теплые стены горницы. Едва Софьюшку третий раз погрузили в купель, она кинулась помогать куму вытирать дитя насухо, оттеснив в сторону Дарью, и успокоилась только тогда, когда девочку завернули с ног до головы в меховую полость.
О крестинах договорились второпях и почти никого на них не позвали. Сильнее всего в миг священного таинства, женщина желала, чтобы Бог простер над ее девочкой свою благодатную длань, защитив ее невинную душу и тело от тлетворного дыхания зла. Марфе Семеновне было чего бояться, потому она и молилась столь неистово, с воодушевлением, веря в чудотворную силу крещения. Но даже сквозь утешительную благость молитв, на время вселявшую в сердце покой и умиротворение, в нем и ныне пробивались ростки страха, посеянные неделю назад. Мысли Марфы нет-нет, да возвращались к событиям, происходившим в их доме всю неделю, предшествуя крещению дочери...

…Сбитыми в колтуны, лошадиными гривами дело не обошлось. Когда вся Москва гудела от святочных гуляний, веселилась, на дом Колывановых обрушилась череда бед, одна хуже другой, словно кто-то проклял семью гостя. 
Утром, спустя день после суматошной ночи, когда Марфа Семеновна подняла на ноги холопов, ища запропастившегося кота (никто из чадинцев так и не понял, зачем хозяйка его искала), пал любимый мерин Антипа Федоровича, на котором он ездил в Нарев. Спину несчастной скотины покрывали кровоточащие ссадины, пена капала со взмыленной морды, бока запали. Конь выглядел так, словно его гоняли галопом всю ночь, пока не загнали до смерти. Хозяин учинил холопам допрос, чтобы выяснить, кто брал коня без его ведома, но никто ничего не знал. Все спали. Избитый конюх, угодивший Антипу Федоровичу под горячую руку, божился, ползая у него в ногах, что вся сбруя на месте, висит так, как он ее и повесил вечером, а ворота конюшни хозяйка сама запирала на замок, и ключ прицепила на пояс, в общую связку.
Вскоре пришли новые беды. 
К вечеру издохли еще трое лучших коней, а ночью кто-то закрыл все юшки в печи на кухне. Спавшие в подклети холопы едва не угорели от чада. Если бы не кухарка, очнувшаяся, чтобы попить воды, хозяева лишились бы половины домашних холопов. После этого несчастья обнаружилось, что в запасы муки, хранившейся в амбаре, подмешали золу, а в зерно насыпали толченый уголь.
В одном из подполов тиун нашел, разбитой вдребезги, половину стеклянной посуды, над которой купец дрожал всю дорогу. Там же, на доле, лежали, покромсанные на лоскутки, три рулона венецианской тафты, подготовленные для отправки в Кремль, ко двору государя. И в довершение всего, из лавки сбежал, торговавший там холоп, прихватив с собой скруток меха.
   - Убью! – ревел, взбешенный Антип Федорович, проклиная смерда. Но прежде, чем убивать, его еще нужно было найти! От отчаянья, что все вдруг пошло наперекосяк в налаженном быту, он накинулся с обвинениями на жену, крича во все горло, что это она не доглядела за холопами и  запустила хозяйство.
А Марфа Семеновна, сбившаяся с ног за последние дни, не знавшая, куда кидаться, чтобы заткнуть очередную прореху, разрываясь между подворьем, светелкой, поварней и каморой, где мирно спала приемная дочка, у которой прорезался первый зуб, винила во всем Василия и его дурной глаз. А как же иначе? Именно после его прихода пару дней назад на их головы посыпались неприятности, как горох из прохудившейся торбы.

Когда осатаневшая от злости, она ворвалась на подворье деверя, едва не кидаясь гадом ему в глаза, Василий Федорович, оцепеневший от странного поведения невестки, и слова ей не сказал. Лишь молча слушал, приоткрыв рот, да смотрел, как разъяренная мегера плюется проклятиями.
   - Ты! Это ты во всем виноват! - в чем вина деверя, Марфа не удосужилась объяснить. – Мало тебе всего, мало. Так чтобы стало еще меньше. Жуй ты остаток века мякину(1). Чтоб все твои кони передохли! Чтоб от нового дома и следа не осталось. И чтобы ты год продавал локоть полотна, и не мог его продать. Соль тебе в твои поганые зенки.
Марфа старалась. Ибо первое, что требовалось сделать от сглаза – выговорить в лицо завистнику все, что о нем думаешь.
Плюнув под конец Василию под ноги, превратившемуся в соляной столб, она вскочила в сани и велела холопу-вознице отвезти ее в Заречье(1). Куда именно и зачем, она не объясняла, но в том не было нужды. Холоп дорогу знал.
Хозяйка опять ехала к ведьмаку.