Дар для проклятого

Глава 12

Бруно всегда любил играть в саду. Возиться с растениями, устраивать забеги страшным жукам и гусеницам, строить убежища из веток, куда потом вопреки всем запретам таскал всё съедобное, что было в доме. Но больше всего он любил цветы. Совершенно неподходящее увлечение для мальчика, росшего среди суровых дворовых мальчишек, которые за такие увлечения могли и в глаз заехать, но Бруно своей любви не стыдился. И обезоруживал этим всех вокруг.

Вот и в моих снах брат всегда являлся с цветком в руках.

Светлые волосы цвета колосьев ржи, искрящиеся счастьем глаза, беззаботная улыбка и… роза. Ярко-красная роза в маленьких тонких пальцах…

- Мой лорд, - тихий требовательный голос где-то вне этого сна с Бруно.

- Гретэль, посмотри какая красивая! – дразнит брат, подставляя цветок под теплые лучики солнца, припекающего затылок.

– Кристиан, пожалуйста.

Солнце вдруг скрывают свинцовые тучи. Маленькие капли дождя падают на голову, и от внезапного холода по телу пробегают мурашки. Лицо Бруно смазывается, расплывается в пелене накрывшего летнее поле дождя.

- Нет, братик, не уходи! – кричу в пустоту, но знакомая тьма окутывает сознание синим туманом.

Я вернулась в свой старый детский кошмар.

Бездна разверзлась под ногами. Из далекой чернильной тьмы тянут свои щупальца те, кто крал мой сон годами. Знакомый сценарий давно набил оскомину, но раз за разом я не в силах ему противиться. Шаг назад, бессознательный, инстинктивный, и я падаю. Падаю в бездну, от которой пыталась сбежать.

- Бруно! – кричу, чувствуя, как чернильные путы окутывают руки и ноги. – Бруно!

Но Бруно больше рядом нет. Он не придет ко мне, не разбудит, не расскажет своим мягким голосом, как весело мы завтра погоняем жуков на нагретом солнцем баке в саду, не обнимет и не уснет со мной рядом, как в детстве.

И грязная чернь всё пробирается и пробирается в душу, впитывается через кожу, просачивается через рот и нос, и одно единственное слово, слово, которое я запретила себе вспоминать, прорывается сквозь стиснутые зубы:

- Мама! Мамочка!

Вздрогнув, просыпаюсь. По щекам медленно катятся крупные слезы.

Однажды я категорически запретила себе плакать, и будучи ребенком до неприличия упрямым строго следовала своему запрету всю дальнейшую жизнь. Я не плакала, когда рассекла себе спину от края до края, упав с крыши невысокого дома на старое битое стекло. Лишь тихо задыхаясь от боли, сурово убеждала маму, что в битых осколках нет совершенно ничего такого, от чего следовало бы так волноваться и мешать лекарю.

Я не плакала, когда папа сказал, что мы уезжаем из нашего дома, потому что война подошла слишком близко.

Не плакала, когда узнала, что наш родной город навсегда унес пепел, и нет больше сада, в котором играл Бруно.

Не плакала, когда мы переезжали снова и снова, убегая всё дальше, и не плакала, когда нас наконец догнали.

Даже когда маму с папой уводили туда, откуда не возвращались взрослые, я не плакала.

И когда из моих побелевших от усилий пальцев вырвали Бруно, я не проронила ни слезинки. Лишь отдала последние припрятанные в подоле деньги молодому солдату за то, чтобы моего маленького брата добавили в список тех, кого отправят на работу в поле. А потом, рискнув, сама пробралась в те фургоны, точно зная, что если меня выкинут, я буду идти за ними пешком столько, сколько понадобится.

И дойду, обязательно. Я же упрямая.

Я не плакала даже тогда, когда тихим, смущенным и немного грустным шепотом Бруно сказал, что ему немного разонравилось работать в поле. И что игра, которую я ему придумала, безусловно очень интересная, но он хотел бы увидеть маму и папу.

Я вообще не плачу, я только злюсь, борюсь и добиваюсь своего любыми путями. И никогда не думаю о том, что не в силах изменить.

Я запретила себе думать о родителях, об оставленном городе, о друзьях, которых вряд ли когда-нибудь увижу. Я сказала себе, что обязательно подумаю о них когда-нибудь потом, завтра или послезавтра, когда весь этот кошмар закончится.

Точно так же я запретила себе думать о Бруно.

Но не думать больше не получалось.

Пришлось даже закусить край одеяла, настолько у меня не получалось больше не думать, но тихие всхлипы все равно прорывались сквозь защиту зубов и ткани.

Свернувшись в клубочек, на огромной кровати, чувствуя себя как никогда одиноко, я тихо плакала навзрыд.

***

Утро встретило меня теплым потрескиванием никогда не гаснущего камина и ярким дневным светом. В окно приветливо светило солнышко, на тумбочке у кровати уже привычно стоял стакан молока, сверху которого лежал разукрашенный пряник, а душевное состояние снова пришло в относительную норму.

Кусать одеяло больше не хотелось. Да и хватит уже, а то как-то даже перед камином неловко.

Вскочив с кровати, лечу в ванную, с осторожностью заглядываю в зеркало и тут же недовольно морщусь. Мешки под глазами, бледность и контрастные красные пятна на щеках меня не слишком красят, но что было то было, строго следуя своим принципам, сожалеть и думать об этом не буду.