Дар Евы

Пролог. В котором Изабель рассказывает, с чего все началось.

«Отец больше не вернется».

Такими словами встретила меня мама. Мне было пятнадцать, и я шла домой после восьми свечей, проведенных во фруктовых садах.

Уши моментально заложило, и я задержала дыхание, не в силах сделать вдох. Наполненная до краев корзинка выпала из онемевших рук и покатилась вниз по склону, оставляя за собой дорожку из разбросанных фруктов. Колени чудом не подогнулись, и я продолжила стоять, тогда как на меня снизу вверх смотрели поблекшие от грусти, но уже высохшие глаза с алыми радужками. Нет, не на меня — сквозь. Куда-то вниз с фамильного холма, самого высокого в округе. Туда, где начиналось Бушующее — море, которое сейчас проплывал наш медузий остров.

Все море с неба лило, что было не удивительно для зоны дождей. Плотный поток сменился моросью только пятнадцать лучин назад, и я, воспользовавшись передышкой, вынырнула из-под крон фруктового сада, кольцом опоясывающего наш остров. Растения по большей части на берегу и росли, проникая корнями в упругую у воды поверхность медузы — глею, которая ближе к середине затвердевала, превращаясь в серо-голубые холмы и горы, становившиеся с каждым оборотом все выше, покрываясь ороговевшим желе.

Вместе со мной побежали и остальные жители, кто собрал уже достаточно ягод и фруктов — следующая возможность попасть домой представилась бы только через пару свечей, на закате. В это время вдоль берега выстраивались водные жрецы. Легким движением, словно распахивая шторы по утру, они раскидывали руки и раздвигали льющиеся с неба потоки воды в стороны, давая нашему острову передышку. Без жрецов мы могли лишь надеяться на такие недолгие периоды, когда тяжелый ливневый поток превращался в накрапывающий дождь.

Вот и сейчас он застучал быстрее, предвещая новую волну. По привычке я махнула рукой над головой, прогоняя мелкие капли. Более крупные продолжали больно ударяться о мою макушку, напоминая, почему мне не стать жрецом.

— Пойдем внутрь.

Мама будто и не услышала меня, продолжая смотреть вдаль. На горизонте полыхнуло, а через три биения сердца послышался грохот, будто Тимир ударил по затвердевшей глее, куя новую пушку.

Я подошла к маме и склонилась над ней, нежно убирая влажную рыжую прядь с ее лица. От прикосновения она очнулась. Глаза сверкнули в ответ на выглянувшее из-за плотных облаков солнце и погасли вновь. Возможно, на мгновение она перепутала меня с отцом? Смуглая, черноволосая, с темно-синими, как глубокая вода глазами, — я была поистине папиной дочкой.

— Мама, пойдем внутрь.

Мягко, словно обращаясь с суинской коралловой куколкой, я потянула ее вверх, заставляя встать. Ледяные капли тотчас окрасили темным ступеньку крыльца в том месте, где сидела мама. Сколько же она прождала меня?

— Изабель! — тонкий голосок сестренки испугал меня, и я чуть не отпустила маму, которая всем весом оперлась на мой локоть. Хорошо, что она была миниатюрной, как малек кракена.

— Ева, — вторую руку я протянула к сестре, выглянувшей из дома. Мы переплели пальцы, молча уставившись друг на друга. Слова были не нужны. Из ее темно-зеленых, как мокрые листья у нас над головой, глаз хлынули слезы, сливаясь на щеках с каплями дождя.

— Не время, — я разжала наши руки и нежно провела по коже сестренки, обводя пальцами острую скулу. — Сначала уведем маму с улицы: холодно.

Согласно кивнув и утерев лицо, Ева подхватила маму под вторую руку, и мы завели ее в дом. За спиной снова громыхнуло, и я на мгновение задержалась на пороге, впервые за всю свою жизнь заперев дверь на щеколду. На всякий случай.

Оглянувшись, я не сразу поняла, что не так: в доме было темно. Шторы распахнуты, но солнце, спрятавшееся за тучами, почти не проникало внутрь. Тем не менее, мы беспрепятственно прошли к широкому дивану, повернутому к камину, ни разу ни обо что не споткнувшись и не ударившись. Я выросла в этом доме и прекрасно помнила здесь все. Аккуратно усаживая маму на мягкие подушки, я задела сестренку и мельком взглянула на нее.

«А она знает этот дом еще лучше».

Младше меня ровно на два оборота, Ева страдала агорафобией и проводила почти все время в стенах нашего дома, выходя на улицу только в крайних случаях. Благодаря ей у нас всегда было чисто и уютно, а с кухни доносился аромат свежих булочек или похлебки на обед. Но главной страстью сестренки оставалось шитье. Одежду, скатерти, шторы, платки, игрушки — все, что можно было создать из куска ткани и нитки с иголкой, она шила сама, одевая нас и украшая дом. А с оборот назад ее творчеством заинтересовались и соседи — так у нашей семьи появился дополнительный источник дохода.

Который, видимо, теперь нам очень понадобится.

Мама утонула в подушках, обмякнув, а мы застыли перед ней двумя статуями, боясь пошевелиться. Я поежилась: наверное, Ева проветривала, так как в комнате помимо темноты стояла и вечерняя прохлада.

— Мама, — я опустилась перед ней на колени и положила ладонь на ее руку. Она перевела пустой взгляд на меня. Уже что-то. — Мама, зажги, пожалуйста, огонь. Холодно.