Дарханы. На осколках империи

Глава 4. В которой даже в кубке – кровь

Бьёрн

— Вы звали, Ваше Величество, — Бьёрн сдержанно склонил голову и, выпрямившись, замер по правую руку от Ивварского императора. Магия Сиркха ощущалась даже на расстоянии, перетекая сквозь пространство, — а рядом и подавно.

Однажды Бьёрн уже был близко к императору, когда прикасался к нему как целитель, помогая восполнить магические силы. Маги не бессмертны, и даже сильнейшие иногда заходят за грань своих возможностей.

Бьёрн до сих пор помнил, как под его пальцами рвался затихающий пульс. Помнил, как стремительно холодела кожа Сиркха, становясь серой и мертвой, словно камень в сумерках. Безжизненная синева тогда ползла по его груди и лицу — следствие слишком долгого слияния со стихией земли. Кровь, густая и темная, безостановочно текла из его носа, пачкая шитье одежд.

Эльханан призвал тогда лучших, чтобы замкнуть круг силы. Бьёрн был одним из тех, кто вливал живую энергию в солнечное сплетение правителя, буквально разбивая каменную твердь стихии, что едва не уволокла императора за собой.

— Рад видеть тебя рядом, Бьёрн де Ларс, — произнёс Сиркх и позволил себе короткую, почти едва заметную улыбку: он тоже помнил. — Кажется, ты готов идти дальше.

Бьёрн окинул взглядом лики Четырёх богов, неявно присутствующих в этом зале — но наблюдающие за ними свысока. Как и всегда. Если у человека самое мощное место связи с Духом — солнечное сплетение, то здесь, в Сеттеръянге, находится сердце всего мира.

— Я не знаю, ваше величество. Это пока скрыто от меня.

— Зато я чувствую. Ты уже прошёл путь от Ойгона до Кими. Тебя ждёт Третий по старшинству. И я вижу, что ты готов к этому.

Бьёрн не был уверен, что эта готовность — благо. Метта, покровитель разума, не прощал легкомыслия и не принимал полумер. В его чертогах нельзя было спрятаться за маской или остаться не до конца честным с самим собой.

— Думаю, вы правы, ваше величество, — Бьёрн едва заметно качнулся, не теряя выправки. — Но есть ещё один урок от Кими. Урок сердца, который я не прошёл.

Он хотел добавить: и не уверен, что мне хватит стойкости, — но не стал: зачем говорить то, что и так ясно? Вместо этого он позволил взгляду скользнуть по залу и нашёл её.

Кейсара уже гибко двигалась по залу с Ильхасом — стройная, с грацией и достоинством южной львицы. Тёмная ткань платья ластилась к её фигуре при каждом движении, струилась, предательски подчеркивая крутые изгибы тела.

Даже аскетичность Сеттеръянга, даже изнурительные тренировки на грани человеческих возможностей не смогли стереть из её существа эту первозданную, сокрушительную нежную силу. Они лишь добавили к её красоте едва заметные следы на плечах, спине, тонких запястьях — синяки и ссадины, которые не успевали заживать.

В каждом её повороте был вызов, в каждом движении головы — дразнящая кокетливость. Прядки, выбившиеся из причёски и щекочущие шею, казались живыми, манящими, будто тёплый ветер с Юга ворвался в покой монастыря.

Бьёрн не мог не смотреть.

Ильхас держал её уверенно. Чересчур. Его рука лежала на её талии так, как будто Кейсара уже принадлежала ему, и это вызывало в Бьёрне глухое, неподконтрольное раздражение, которое он пытался выдохнуть — но не мог.

Он чувствовал тела — это было проклятием его ремесла. Дархан-целитель не имел права не замечать. Он слышал и чувствовал, как меняется дыхание рядом, как сжимаются плечи, как ритм шага говорит о боли в пояснице или о нервном напряжении, которое человек сам в себе ещё не осознал. Он читал тела, как другие читают тексты.

И сейчас он с пугающей четкостью знал, как именно Кейсара касалась бы его самого, если бы он позволил. Он кожей ощущал её прерывистый вдох, чувствовал, как она дрожит где-то глубоко внутри, балансируя между тревогой и притяжением. В её движениях сквозили обжигающая, неровная нежность и жар, от которого темнеет в глазах.

Слишком много чувств. Слишком сильный резонанс. Слишком... близко.

— О. Ты знал всё с первого взгляда, — усмехнулся Сиркх, поймав его взгляд.

Бьёрн тяжело вздохнул. Это была правда. С того рассвета, когда он увидел её впервые — сестру Тавиана, которую нужно было просто доставить в Академию, — стало ясно, что всё пойдёт не так.

С первого же мига, как их взгляды столкнулись — и Бьёрна будто окатило горячим ливнем. В её широко распахнутых глазах, цвета горячего кофе под прямым солнцем, вспыхнула такая страсть, что он на миг забыл, как дышать.

Бьёрн пытался справиться. Говорил, шутил, дразнил — лишь бы слышать, как меняется её дыхание, как оно становится прерывистым, когда она злится. Любовался, как хмурятся брови, как пальцы сжимаются в кулаки, как быстро, резко, живо, будто срываясь на бег, стучит сердце в горячем ритме.

Он мог бы слушать это вечно.

Но сам очутился в капкане: ловушка схлопнулась за ним в тот самый миг, когда он снял капюшон и повернулся к своей прекрасной пленнице — а та проснулась и открыла глаза, щурясь утреннему солнцу.

— Она — сущий огонь, и я боюсь сгореть, Ваше Величество, — Бьёрн горько усмехнулся и качнулся с пяток на носки, словно проверяя, твердо ли стоит на ногах. — Даже при том, что я лучше других знаю, как лечить ожоги.

— Нас всех скоро коснётся пламя перемен, — отозвался император. Его взгляд лениво скользил по гостям, пока не нашел опору — Арнеину. Императрица была в центре толпы, но казалась отдельным государством. — Никто не обещал нам лёгкой жизни, Бьёрн.