Дарующий Жизнь

Глава 3.

Прошел месяц.

В К***, как, впрочем, и повсюду  властвовала осень. Расцвеченный ее красками, город погрустнел лицом, и легкая, воздушная его краса стала красой  строгой, торжественной. В прозрачности воздуха ощущалась призрачность бытия. И в то же время воздух был пропитан ароматом тления. Дыхание запредельности приближало и обуславливало невидимый, подспудный переворот к иной жизни, которой незаметно для себя уже начали жить деревья и птицы, люди и дома.

Природа вступала в стадию своей высшей мудрости и требовала поклонения. Но за поклонением всегда наступает забвение. И однажды, одним ничем не примечательным утром, от лиц деревьев отхлынула земная кровь, щеки их покрылись лихорадочным румянцем, а то и вовсе смертельной желтизной. Они ждали чуда, они еще надеялись, что жизнь продлится, но налетевший ветер с севера все опрокинул. Он был неистов и неумолим, он рвал на части  хрупкие листвяные капюшоны и, улюлюкая, уносил их прочь, мешая обрывки с другими обрывками, клочки – с клочками. И не понять было деревьям оцепеневшими умами, что чудо уже свершилось, уже произошло. Что наступила осень.

Ясные солнечные дни становились все реже, но когда они случались, небо уже не выглядело выгоревшим.  Осень вернула небу пронзительность и чистоту, синь его сделалась холодной, почти стальной.

Частые теперь дожди умыли город небесной влагой. Мокрый асфальт – грустное зеркало осени,  отражал, что видел: потоки машин и поредевшие ряды прохожих.

Город словно накинул на вечерний костюм дождевик.

Для Глеба этот месяц был наполнен напряженной учебой, потому и пролетел незаметно. Недаром же говорят, что третий институтский курс самый сложный. Лекции сменялись семинарами, семинары – лабораторными работами и коллоквиумами, а тут  еще подошло время готовить и курсовую работу. Вечера он проводил в библиотеке, и очень часто далеко за полночь окно его комнаты светилось во мраке.

Нельзя сказать, чтобы он отличался чрезмерной усидчивостью в учебе, просто в его понимании иначе было нельзя. Он был обычным парнем и обыкновенным студентом, впрочем, довольно толковым, чтобы без чрезмерных усилий учиться на повышенную стипендию.

Учеба учебой, но в этот месяц друзья перестали узнавать его. Обычно веселый и общительный, он отчего-то ходил все печальный, полюбил одиночество, подолгу задумывался над чем-то и не слышал, что ему говорят. О чем он думал – не знал никто. Но однажды кого-то осенило, кто-то шепнул: влюблен! И этому сразу поверили, потому что такой диагноз сразу объяснил все его вновь приобретенные странности. Тем более что с кем не бывает! Почему бы и нет? Ведь жизнь на то и дана, чтобы любить. Ну, а если любишь, как же без грусти?

«Точно влюблен? – спрашивал себя Глеб. И соглашался: – Влюблен!»

Он и не скрывал этого. Что здесь такого? Друзья, конечно, посмеивались, но дружеское подтрунивание не задевало его, он его просто не замечал. К нему приставали с расспросами, но он все отшучивался, а больше отмалчивался, и, ничего не добившись от него толком, его, в конце концов, оставили в покое. Все осталось по-прежнему, и все изменилось. Глеб пребывал наедине с собой и со всем тем новым, что возникло в нем в последнее время. Но он сторонился не людей, он бежал от воспоминаний. И возвращался к ним снова и снова. Страдал и скал спасения в том, что мучил себя все  сильней. В его душе было живо каждое мгновение прошлой летней встречи, каждый вздох. Ночи напролет он пытался заглянуть в ускользающие глаза той милой девушки и, проваливаясь под утро в забытье, шептал, как тогда на перроне: «Где искать тебя теперь, любовь моя?»

В то время ему часто снился сон, все один и тот же сон. Ему виделся перрон, заполненный людьми, и Ирэна там. Она идет по перрону сквозь толпу, которая расступается перед ней и смыкается сразу, лишь только она пройдет мимо. Он рвется к ней, он хочет ее догнать, но людское море сходится перед ним валом и застывает непреодолимой преградой. Он видит вокруг злые,  хохочущие и просто дикие лица с обезумевшими глазами. Он наугад, словно в вату, бьет в эти лица, тычет в них руками, отталкивая, и продирается, протискивается сквозь толпу следом за Ирэной. Он пытается докричаться до нее, но что-то словно закрывает ему рот, и жалкие звуки, издаваемые им, тонут в грохоте гогочущей толпы. В какой-то момент толпа вдруг раздается в стороны и рассасывается в пространстве с непостижимой быстротой, словно кто-то невидимый одним  широким движением стирает рисунок мелом на доске. И вот уже вокруг никого, и даже перрон исчез. Он остается совершенно один. Он выбегает на центр огромной и пустой площади. На ней никого, Ирэны тоже нигде не видно. Она исчезла, вокруг пустота. И в этот момент он начинает ощущать одиночество как физическую величину. Одиночество обрушивается на него бетонной плитой, давит, лишает дыхания.  И следом наступает мрак.

Этот кошмар приходил к нему из ночи в ночь, и с каждым разом все мучительней было переживать его вновь.

Он знал только ее имя – Ирэна. Имя, и больше ничего.  И все-таки надеялся, верил, что рано или поздно он встретит ее.

В то утро Глеб проснулся как обычно рано, хотя был выходной, и можно было бы задержаться в постели чуть дольше.  Кровать стояла у окна, и ему с нее хорошо был виден росший возле дома клен. Трепетно затихшее в рассветной дымке  утро обещало солнечный погожий день, но ночью случился легкий морозец, очевидно, один из первых, и от его колдовства клен неузнаваемо изменился. Листва его, еще вчера радовавшая и обманывавшая глаз своей зеленью, в одночасье сделалась красной.  Оттенки красного от листа к листу варьировали до бесконечности: от нежного, едва ощутимого розового, до темно бордового, почти коричневого. Они сводились во всевозможные сочетания и ни разу не повторялись. Сквозь этот огненный природный витраж в комнату пробрался первый солнечный луч. Он пролился на пол маленькой лужицей живой воды, и так все было ладно и соразмерно, что тело Глеба заныло от восторга и радости.