Дарующий Жизнь

Глава 4.

 Глеб жил не в институтском общежитии. На пару со своим товарищем, Сашкой Пустельгой, он снимал комнату в старом, дореволюционной постройки, доме. Внешне этот дом был похож на башню. Красный кирпич стен казался черным под слоем копоти и пыли, неустанно, в течение многих лет наносимых на него самыми неутомимыми малярами: ветром, дождем и временем. Наличники окон и карниз под высокой треугольной крышей, тем не менее, совсем недавно – по историческим меркам – были выкрашены белой краской, что придавало дому торжественный и даже чопорный вид, такой же, какой сообщает платью горничной кружевной воротник. Высокие готические окна первого этажа сплошь были укреплены старинной ковки железными решетками, которые и до сей поры никто не рискнул снять. Окна второго этажа были такой же формы, но меньше размером и не имели решеток. Эти окна были сдвоенными и походили на бойницы, но разглядеть их можно было лишь зимой, поскольку в летний период  густой плющ совершенно скрывал их от посторонних глаз. Там, на третьем этаже, под надежной охраной плюща и располагалась комната, которую снимали ребята. Поселились они здесь не случайно.  Во-первых, отсюда до института было рукой подать, каких-то пару шагов, во-вторых, дом им сам по себе нравился, ну и, наконец, хозяин за комнату просил крайне, просто подозрительно мало.

Под стать дому, хозяин квартиры сам был странной и непонятной личностью. Высокий худой старик, он казался много выше своего роста благодаря необыкновенной телесной худобе. Груз прожитых лет давил на его широкие некогда плечи, и они оплывали к земле. Во всем его облике сквозило высокомерие. Гордо и презрительно взирал на мир его единственный глаз, место второго было закрыто бархатной черной повязкой. К этому следовало еще добавить маленькую головку с крючковатым носом на длинной тонкой шее и вечно всклокоченные седые волосы – и портрет можно считать законченным. «Гриф стервятник!» – сразу отождествил старика с заморской птицей Глеб при первой встрече, когда вместе с Саней пришел к нему договариваться насчет комнаты.  Говорил хозяин квартиры неожиданно высоким, резким и трескучим голосом, Глеб помнил, как резанула слух первая же сказанная им фраза: Лихарский, Антон Поликарпович. Вскоре, однако, Глеб вполне привык и к голосу старика, и к его старомодным манерам, тем более что не сталкивались они с ним в узком пространстве квартиры порой целыми днями.

Жил Лихарский замкнуто, нелюдимо, могло показаться, что в целом свете не было у него ни одного мало-мальски знакомого человека. Все дни напролет он просиживал в своей личной комнате, лишь изредка выбираясь в магазин за продуктами. При этом никогда ребята не видели, чтобы он готовил себе пищу, но по сопутствующим признакам догадывались, что делал он это регулярно. И трудно было сказать, для чего, из каких соображений сдавал он внаем комнату, поскольку  очевидно, что ни в деньгах, ни в чем бы то ни было обществе, он не нуждался.

Комната ребят располагалась сразу слева у  входа в квартиру, направо коридор вел в довольно приличную по размеру кухню, а прямо, за всегда закрытой тяжелой дверью были апартаменты Лихарского. Сколько там скрывалось комнат, что в них было сокрыто, чем занимался там хозяин, они не знали, потому что никогда не видели эту дверь открытой, а за нее старик их не приглашал. А знать хотелось очень, поскольку очень уж загадочным был Антон Поликарпович, а чужие тайны, как известно, манят к себе нестерпимо. И, конечно, ребята строили на счет старика разные предположения, и тут их фантазия не знала ограничений. То они  воображали, что за дверью в комнате спрятаны сокровища, а старик на самом деле старый пират, сторожит их. То сходились на том, что Лихарский – отпрыск древнего рода, незаконный сын или что-то в этом роде, и в комнатах своих он хранит фамильные реликвии и тоскует о былом величии или несбывшихся надеждах.

– А может он военный преступник или международный шпион и скрывается от правосудия? Не нашего правосудия, а совсем других стран? Или он великий, но неизвестный писатель, и в тиши и уединении дописывает свой гениальный роман? – строил догадки Глеб.

– Не слышал я про такого писателя, – сомневался Сашка. – Чокнутый, вот кто он.

– Так писатель же пока неизвестный, – стоял на своем Глеб. – Вот допишет роман, опубликует, и все ахнут, и сразу заговорят о нем.

Вот в таких разговорах, в выдвижении новых версий, их опровержении и возврате к старым, но представленным под другим углом зрения, прошли первые полтора года на этом месте. И казалось, что установленный здесь порядок и положение вещей ничто не может поколебать. Но однажды весной, последней весной, когда Глеб еще не знал Ирэны, когда растительность за окном внезапно накрылась зеленоватым дымком, произошел случай, позволивший Глебу заглянуть за край тайны старика Лихарского.

В тот вечер он, готовясь к завтрашнему зачету, засиделся допоздна. В доме властвовала тишина, все давно уже спали, маяком в ночи светилось лишь его одинокое окно. Уставшие глаза слипались, и строчки в книге, словно сговорившись, вдруг начали разбегаться в разные стороны. «Что за дела? – строго спросил у них Глеб. – Бунт на корабле? А вот я вас сейчас кофейком!»

Он вышел из комнаты на кухню, чтобы сделать себе чашку кофе, и тут заметил, что дверь в комнату старика приоткрыта, и через щель в темноту коридора выливается свет, необычный, словно нездешний, зразу поразивший Глеба своим цветом.

– Ух ты! – обрадованно произнес Глеб и потер руки в предвкушении чего-то небывалого, и осторожно, на цыпочках подкрался к двери. И не говорите ему, что это нехорошо и не прилично. Хоть одними глазком взглянуть на тайну! Да как же удержаться?