Давай останемся врагами

1.1

УЛЯ

Я считаю шаги. Тридцать семь от старого дуба до крыльца. Сегодня тридцать семь. Ничего не изменилось.

Первое сентября. Солнце слепит даже сквозь толщу облаков. Я опускаю голову ниже, прячу лицо под капюшоном толстовки, хотя по уставу школы нельзя. Плевать. Устав — это меньшее, что меня сейчас волнует. Солнце — вот настоящий враг. Оно проникает сквозь ткань, сквозь облака, сквозь закрытые веки. Оно жжет мою прозрачную кожу даже в пасмурный день, даже утром, даже сейчас.

СПФ пятьдесят на коже липкий и противный. Я нанесла его в десятый раз, пока шла от остановки. Солнцезащитный крем, солнцезащитные очки, капюшон — моя броня. Без нее нельзя. Без нее я сгорю заживо.

Альбинос. Красивое слово, похожее на название бабочки. Но на деле — ожоги, вечное прищуривание, подслеповатое зрение и кожа, которая никогда не загорает. Только краснеет, покрывается волдырями, облезает лоскутами.

Я прохожу через турникет. Вахтерша, тетя Клава, даже не смотрит на меня. Привыкла. Я — невидимка. Тень. Пыль.

Минута до звонка. Я вхожу в класс.

Гул голосов бьет по перепонкам. Запахи — духов, новой кожи рюкзаков, чьей-то жвачки, мела — смешиваются в тошнотворное облако. Я иду, не поднимая головы. Белые волосы падают на лицо занавеской. Так безопаснее. Если не видеть их — может, они не увидят меня.

— О, Моль вернулась. Смотрите, не загорела за лето! — голос Юли. Сладкий, как сироп от кашля.

— Она загореть не может, ты что! Она ж поганка бледная.

Смех. Я не реагирую. Иду к своему месту. Задняя парта третьего ряда. Самая неудобная — мне с моим маленьким ростом из-за чужих спин не видно доски. Но самая безопасная. Здесь никто не сидит сзади. Никто не плюет жвачкой в затылок. Никто не рисует на спине ручкой.

Стул блестит. Опять.

Я узнаю этот блеск. Что-то липкое, розоватое, похожее на сироп. Клубничный, судя по запаху. Я останавливаюсь на секунду, не больше. Глаза щиплет, но я не плачу. Просто достаю из рюкзака пачку влажных салфеток. У меня всегда с собой пачка. Всегда. Потому что это повторяется из раза в раз.

Салфетка холодит пальцы. Я тщательно вытираю сиденье. Липкая розовая жижа перебирается на кожу, забивается под ноготь. Я вытираю снова. И снова. Пока стул не становится относительно чистым.

Смех вокруг стихает. Им надоедает, когда я не реагирую. Я сажусь, открываю учебник биологии. Страница сорок три. «Строение клетки». Митохондрии — двумембранные органеллы, отвечающие за производство энергии. Я знаю это наизусть. Я читаю одно и то же просто чтобы занять мозг, чтобы не думать, не чувствовать, не слышать, как бьется сердце.

Учительница опаздывает. Я смотрю на часы над доской — восемь минут после звонка. Плохо. Очень плохо. Каждая лишняя минута без учителя — это минута их свободы. Свободы мучить меня.

Дверь открывается. Я не поднимаю глаз, но все во мне сжимается в тугой болезненный узел. Я узнаю этот звук. Тяжелые шаги. Уверенные. Такие шаги бывают только у одного человека.

Ярослав Громов.

Он входит, и воздух в классе меняется. Будто становится гуще, жарче, опаснее. Я чувствую запах его парфюма — что-то дорогое, древесное, с нотами бергамота и черного перца. Этот запах преследует меня в кошмарах.

Я не поднимаю головы. Но боковым зрением вижу его силуэт. Огромный. Слишком высокий для семнадцати лет. Слишком широкие плечи для школьной формы. Слишком уверенная походка.

— Дамир, здорово! Как Таиланд? — его голос низкий, раскатистый. Он проходит через класс как король через тронный зал. Со всеми здоровается, кому-то жмет руку, кому-то хлопает по плечу.

— О, Юлька, ты что, волосы покрасила? Тебе идет.

— Макс, жду тебя на трене сегодня и не хочу слышать никаких отмазок.

Девчонки тают, стоит ему бросить взгляд. Парни расправляют плечи, когда он обращается к ним. Ярослав Громов — солнце этой школы. А я — та, кто не выносит солнца.

Буквально.

Он подходит к своему обычному месту — рядом с Дамиром, через проход от меня. Я замираю, ожидая, что он сядет. Но он не садится.

Он поворачивается.

Я чувствую это кожей, покрытой мурашками. Чувствую его взгляд — тяжелый, пристальный. Он идет ко мне. Медленно. Неспешно. Как хищник, который знает, что жертве некуда бежать. Класс затихает. Даже Юля перестает смеяться.

Стул скрипит под его весом. Ярослав садится рядом со мной — не за свою парту, а за мою. Слишком близко. Его бедро касается моего, и я инстинктивно отодвигаюсь к стене, вжимаюсь в холодный бетон плечом. От него пахнет улицей, дорогим парфюмом и мятной жвачкой. Меня тошнит от этой близости.

— Ну привет, поганка, — говорит он тихо. Только для меня. Голос низкий, с той самой насмешливой хрипотцой, которую я ненавижу. Которую я слышу в кошмарах.

Мое сердце делает кульбит. Я не отвечаю.

— Я так соскучился, — продолжает он и откидывается на спинку стула, закидывая руку на мою спинку, отрезая путь к побегу. — Все лето тебя не видел. Представляешь? Целых три месяца без моей любимой поганки.

Я молча переворачиваю страницу учебника. Схема животной клетки. Ядро, цитоплазма, митохондрии. Я смотрю на рисунок невидящими глазами. Пальцы чуть подрагивают, но я держу их на странице, чтобы он не заметил.