Давай сделаем это по-быстрому

Глава 1

Эта глава могла называться по-простому: «Теорема о… несостоятельности плоти в которой мы знакомимся с устройством мира и тремя невинными девственницами», но она никак не называется. Эта глава вообще не имеет названия, потому что пошло, и ещё потому что нельзя… цензура не пропускает.

У девственности нет запаха. Это первое, что нужно усвоить. Ошибочно думать, что она пахнет фиалками, молоком или, наоборот, формальдегидом. Она не пахнет ничем, как новый пластиковый пакет из «Пятёрочки» до того, как в него положат мясо. Просто пустота, облечённая в форму.

В студенческом общежитии №4, комната 311, этой пустоты скопилось на троих так много, что хоть вывешивай предупреждающий знак: «Осторожно, вакуум. Засосёт, если не заткнуть».

Стены комнаты 311 помнили всё. Помнили, как в девяностых здесь кто-то повесился от несчастной любви (история мутная, но администрация любит её рассказывать первокурсникам, чтобы те не скулили по дому). Помнили запах перегара, марихуаны и огуречного рассола. Но сейчас, в этом семестре, стенам было скучно. Потому что в комнате 311 обитали три воплощения академического целомудрия, три сестры по несчастью, которые брали количеством, а не качеством.

Камилла была красива. Это не субъективная оценка, это биологический факт, как гравитация. Высокая, с копной медно-рыжих волос, которые, казалось, потребляют электричество из воздуха, и глазами цвета перезрелой вишни. Когда она входила в аудиторию, парни на первом ряду инстинктивно выпрямляли спины, а их подбородки становились тяжелее, словно к ним подвесили гири. Камилла была той девушкой, про которую однокурсницы говорили сквозь зубы: «Да она же говно ест, не может быть, чтобы она была такой идеальной».

Однако у Камиллы был талант. Уникальный, отточенный годами терапии и ночных истерик в подушку. Она умела превращать себя в статую. Как только потенциальный ухажер делал шаг вперёд, причём неважно, с цветами, с пивом или с предложением выучить вместе сопромат, внутри Камиллы срабатывал автоматический выключатель. «Аварийное отключение чувств».

Её девичья память хранила архив: крики, звон посуды, чью-то кровь на кухонном линолеуме. Потом тишину, долгую, как срок годности консервов, и пустоту в том месте, где должен был быть отец. С тех пор любой мужчина для её подсознания был не объектом влечения, а потенциальным источником взрыва. Она боялась их так, как боятся только того, что действительно может тебя уничтожить. Не боли, нет, боли она не боялась, а уязвимости. Потому что уязвимость — это когда ты снимаешь броню, а в тебя втыкают нож, который ты сама же и подала.

«Если ты не позволишь никому войти, тебя никто не сможет вышвырнуть», — гласило её личное кредо, выведенное неоновым маркером на внутренней стороне века.

Жанна была мышкой. Но не той серой и пугливой, что прячется за плинтусом, а той, которую на лабораторных по биологии заставляют плавать в лабиринте, пока она не найдёт сыр. Жанна всегда находила сыр, будь то учеба, подработки или планирование идеального дня, расписанного по минутам.

У неё были русые волосы, собранные в хвост, который казался продолжением позвоночника, и очки в тонкой металлической оправе, которые она носила не потому, что плохо видела, а потому что они создавали барьер. Физический. «Не подходи близко, между мной и тобой есть стекло», — говорили очки. Её гардероб состоял из оттенков бежевого, серого и, по великим праздникам, пыльно-розового. Она была незаметной, как кариес на ранней стадии: вроде всё есть, но никто не хочет копать, пока не заболит.

Жанна потеряла девственность в четырнадцать лет. В теории. В своей голове. Она перечитала столько фанфиков, что могла бы защитить кандидатскую по анатомии человеческих фантазий. В её воображении она была искушенной куртизанкой, которая разбивает сердца парней с именами вроде Драко Малфой и Кайло Рен. В реальности же, когда живой парень с запахом пота, неуверенной улыбкой и нормальным, не выдуманным именем «Коля», оказывался рядом, её речевой аппарат давал сбой. Она начинала говорить про дедлайны.

Проблема Жанны была не в страхе. Страх — это чувство. Её проблема была в тексте. В реальной жизни не было титров, не было саундтрека с виолончелью, и никто не выдавал ей сценарий, где написано: «Он подходит ближе, а она застенчиво отводит взгляд». Вместо сценария была энтропия. Хаос. И Жанна, привыкшая всё контролировать, в этом хаосе просто выключалась, как перегруженный компьютер. Она становилась невидимкой настолько эффективно, что парни, даже если и замечали её изначально, через пять минут начинали смотреть сквозь неё, как сквозь оконное стекло, пытаясь разглядеть ту, что поярче.

Алиса была с телом. Тело у Алисы было большим. Не толстым, нет, но большим, как нереализованный потенциал русской литературы. Оно занимало много места, дышало громко, смеялось так, что в столовой звенели ложки. Алиса была редактором студенческой газеты, и её статьи всегда были острыми, как скальпель, но внутри, в районе солнечного сплетения, у неё пульсировала огромная, гнойная болячка под названием «Они смеются надо мной».

Логика здесь была железобетонная, как стена Кремля. Если ты занимаешь в два раза больше места, чем среднестатистическая блондинка с велосипедными ногами, значит, тебя любят в два раза меньше. Это простая арифметика, которой Алису обучили ещё в школе, когда мальчишки из параллельного класса нарисовали её портрет на доске в виде воздушного шарика, перетянутого верёвкой.

С тех пор любой комплимент для Алисы был подозрительным. Если парень улыбался ей, её мозг, отточенный годами самоиронии, выдавал моментальную расшифровку: «Это не я ему нравлюсь. Он или проиграл спор, или ему нужно, чтобы я дала списать курсовую, или у него фетиш на пышки, что, по сути, то же самое, что проиграть спор».

Её тело было её крепостью, но крепость эта была осаждена врагом, которого звали «Стыд». Стыд за то, что колготки натирают под ложечкой. Стыд за то, что в кинотеатре подлокотник приходится поднимать. Стыд за то, что в постели с парнем, если до этого вдруг когда-нибудь дойдёт, ей придётся гасить свет, снимать одежду под одеялом и контролировать каждый вздох, чтобы случайно не издать звук, похожий на хрюканье.