Даже королева может петь в караоке

Глава 1. Пароль

– К вам подойдёт человек и назовёт пароль.
– Какой пароль?
– «Даже королева может петь в караоке».
– Это пароль?
– Это пароль. Отзыв: «Если у неё красивые ноги». Всё понятно?
– Нет.
– Короче, он скажет: «Даже королева может петь в караоке», вы ответите: «Если у неё красивые ноги», и человек незаметно передаёт вам коробочку. Это контейнер.
– Какой контейнер?
– Контейнер для хранения зубных протезов. Такие продают на всех маркет-плейсах. Внутри зубные протезы.
– Их много?
– Их два. Для верхней челюсти и для нижней. Человек скажет: «Это осталось от твоей бабушки» и уйдёт.
– Как? Моя бабушка дома. Она никуда не уезжала. Их даже две. И есть один дедушка. Но все они дома, в России.
– Это неважно. Человек скажет: «Это от твоей бабушки» и уйдёт.
– А если меня спросят?
– Спросят что?
– Про эти протезы.
– Не спросят. А если спросят, ну скажете, их забыла любимая бабушка, к которой вы прилетали, чтобы забрать её домой. На курорте ей стало плохо, вы за ней прилетели, но её отправили раньше. Только в номере она забыла протезы. Вам надо их привезти. Привезите. Всё понятно?
– Нет.
Тем не менее, я был вынужден сказать «да». И тотчас превратился в контрабандиста. Хотя и ненадолго. Всё закончилось очень быстро. Действительно, в аэропорту ко мне подошёл человек и передал контейнер с зубными протезами. Как и было условлено, я положил их в багаж. Багаж просветили и в протезах обнаружили кариес. Ну и всё, привет. Кстати, если бы эти протезы оставались во рту у бабушки, никто бы ничего не нашёл.

Самое смешное, что в аэропорту всё и начиналось. В этом же самом аэропорту Лос-Родеос. Сразу по прилете на Тенерифе. Погранконтроль вдруг начал тупить.
– Алехандро? – спросил меня пограничник.
– Что?
– Алехандро? – повторил он.
– Нет. Ноу-ноу. Александр. Кс. Др, – ответил я.
Он снова уставился на меня. Я закатил вверх глаза. Мол, у меня такая идиосинкразия.
Идиосинкразии никакой не было. А было, как в плохой итальянской комедии. Когда я менял в Бирюлёво-Западном свой загранпаспорт, меня попросили сесть в кабинку и снять очки. Я сел, снял. Я сидел в кабинке. Ничего не происходило. Вдруг вспыхнул свет, я поднял вверх глаза, и тут меня сфотографировали. Поэтому на получившемся снимке я смотрел вверх, а не прямо перед собой. Фото мне, разумеется, показали и ещё до вклеивания в паспорт, но у меня как-то выдавилась одна линза из очков, и, пока я её вставлял, толком ничего не разглядел. А потом было поздно. Видимо, поэтому испанский пограничник и не спешил меня узнавать. Ждал, когда я закачу глаза вверх.
Лариса проходила погранконтроль вслед за мной и тоже закатила глаза. Я это чувствовал спиной. Знал, что её глаза как будто подпрыгивают от счастья, если я где-то лопухнулся. Её идиосинкразия.
Из всех моих прежних жён только у Ларисы была эта странная потребность считать меня не таким, как все. Не таким, как те. Разумеется, с её прежними мужьями тягаться мне было сложно. Один вообще был английский баронет, и сама она тогда называлась леди. Жить в Бирюлёво ей было стрёмно. Жаль, этого никто не знал. Ей сочувствовал только соседский лабрадор, золотистый, как стафилококк, которого она брала у соседа в долг, чтобы выгулять. Я знал, что она пьёт пиво и курит, когда гуляет с собакой в парке. Мне и самому в такой вечер хотелось пойти к соседу и попросить в долг его кота. Которого звали Пинок.

На Тенерифе мы прилетели днём. С высоты хорошо было видно море, остров, вулкан, составлявший его вершину, и посадочную полосу внизу, на которой однажды столкнулись два Боинга-747. Крупнейшая авиакатастрофа в истории. Лариса сказала, что никогда мне этого не простит.
Выбравшись с багажом на стоянку, мы ещё долго ждали мужика, который должен был дать ключи от взятой напрокат машины. По интернету я заказал фольксваген-гольф, посчитав, что на двоих его хватит, потому как остров, чай, не Москва, и был прав, однако не смог открыть багажник. Нигде никакой ручки, кнопки. Пришлось позвать мужика, чтобы показал. Следовало нажать на кружок с эмблемой VW. Лариса пять раз закатывала глаза. Отдых был испорчен.

Как человек своего поколения я больше люблю Гоа. Просто люблю Гоа. Потому что терпеть не могу носиться по Индии из города в город, из храма в храм, из ашрама в ашрам. Утром я люблю долго плавать, а затем долго завтракать в раз и навсегда облюбованном шэке, пить сладкий масала-чай, есть яичницу sunny side up, то есть солнцем вверх (никогда не видел, чтобы кто-то ел солнцем вниз), потом валяться на лежаке и читать книги, исторические или про шпионов (детективы здесь почему-то не заходят), каждый час на полчаса заплывать в море и давать волнам возвращать тебя к берегу, в полдень выпить первое пиво из бокала с картинкой зимородка, а затем уже просто чередовать пиво-книга-море, пиво-книга-море и так до обеда в этом же в шэке, потом в четыре часа возвращаться в гостиницу, душ, сон, секс, далее около семи вечера, когда уже начинает темнеть, надевать рубашку и брюки и солидно выходить с дамой в город, на главную улицу с полусотней ресторанчиков (ресторанчик каждый раз разный, но чёрный гоанский ром везде волшебная песня), затем в одиннадцать вечера, когда уже всюду глухая ночь, преувеличенно бодро возвращаться домой и крепко спать до семи утра.
Лариса сказала нет.
Сам не знаю, почему я слушаюсь эту Ларису. Возможно, из привычки жениться. Хотя это не моя естественная привычка. Это привычка актёров. Я же не актёр. Я человек двух стихий: кабинета и леса/реки. Если я не прохлаждаюсь в лесу или на реке, значит, пошло затворничаю у себя в кабинете. Сдвинуть меня с этих двух позиций практически невозможно. Потому что как только занимаю одну, тотчас начинаю скучать по другой.
– Ясно, – сказала Лариса, едва мы с ней переспали. – Ты находишься в квантовой суперпозиции. Суперпозиция это… – и она подробно всё объяснила. А поскольку когда-то закончила МФТИ, то уже один этот факт поколебал мою долгую веру в оздоравливающую силу целибата.