Дед

Дед

— Мама! Дедушка-прадедушка хочет кушать! — светловолосая, похожая на ангелочка с рождественской открытки, Кристина вбежала из кухни в зал и потянула мать за юбку.

— Боже! Опять! — мама четырехлетней Кристины балансировала возле гладильной доски. Одной рукой она пыталась отцепить неуёмное чадо от юбки, а второй — догладить пересохшую простыню, которая никак не хотела становиться ровной и гладкой.

— Кристина! Ну, сколько можно кричать?! И… да отцепись ты от меня! Я же упаду вместе с доской!

— Мам, ну, мам!...

— Лера, что случилось? — донесся из прихожей голос отца Кристины, вернувшегося с работы.

— Что, что! Всё как всегда! — Лера звонко поставила утюг на подставку гладильной доски. — Костя, надо что-то с этим делать!

— Ну, полно, полно, — Константин чмокнул в щеку жену и взял на руки дочь. — Так, принцесса, что на этот раз? Почему, наша мама такая злая? И кто сегодня не получит обещанную игрушку? — он наигранно строго погрозил дочери пальцем.

Кристина захихикала. Потому что знала, папа не смотря ни на что, не может не отдать ей обещанную игрушку. Пусть от «Киндер сюрприза», пусть маленькую. Потому что обещание надо держать. Тем более, что она ни в чем не виновата.

А дед молчал. Подобные сцены он наблюдал не раз. Скорее, два. Да, два раза в день повторялось нечто подобное. Утром, когда Кристина уходила в детский сад, и вечером, когда девочка возвращалась домой. Он уже давно привык к невниманию. К тому, что про него забыли. Что его не видели и не слышали. Игнорировали все его высказывания и вопросы. Только с правнучкой Кристиной он и мог нормально общаться. Только она слышала его, замечала и, да что там греха таить, тайком подкармливала его то кашей, то супом, а то и сдобной булочкой, которую могла припрятать с полдника в детском саду.

Дед пошамкал губами и, оторвавшись от созерцания семейной идиллии, вернулся на кухню. Кухня была его спасением. Во-первых, окно. Окно на кухне выходило во двор дома. А во дворе было много чего интересного. Бабушки на лавочке. Подростки в песочнице. Но это, правда, вечером, даже ближе к ночи. Днем песочницу, естественно, занимали малыши с лопаточками и ведерками, пластмассовыми тракторами и машинками.

Опять же качели с молодыми мамашами. Коляски, машины, собаки, кошки, почтальоны, влюблённые, скандалящие влюблённые, люди с сумками и пакетами из магазинов, мужики, курящие за углом соседнего дома… Дед видел их всех. Но уж лучше такая обычная, для кого-то скучная и рутинная, жизнь, чем война. Уж лучше видеть спор двух соседок из-за того, чья собака гадит в подъезде, чем слышать свист снарядов и видеть глаза немцев. Молодых немецких солдат, которые тоже хотели жить…

Они возвращались в дождь. Эти молодые немецкие солдаты. Когда всё детское, взрослое и животное население двора пряталось по тёплым квартирам и подвалам. И тогда, под редкими светлыми каплями или стеной ливня, дед видел их. Как они сначала смеялись, а потом… Потом махали руками, словно увидели что-то непонятное, невиданное, чего не хотели видеть. Глаза их чуть ли не лезли из орбит, а рот перекашивало какое-то смешанное чувство. Брезгливость, ненависть, удивление, сожаление, понимание, что это конец, конец их жизни, — вот что было в том чувстве. И дед понимал это. Но остановить свой автомат не мог. Да и не хотел. Потому что если не ты, то тебя, такого же зелёного, неопытного, юного. Потому что эти чужаки, вторгшиеся в его страну, заслужили. Потому что за его спиной стояли, маячили, пытались выжить и помочь фронту родные и знакомые лица.

Во-вторых, еда. Да, на кухне была еда. Надо было только знать, точнее, вспомнить, в каком шкафчике хранятся сухари, а на какой полке холодильника — макароны или борщ. А если повезет, то и остатки жареной картошки.

Дождя не было. А значит, немецкие солдаты подождут. Еда сейчас важнее. Дед тихонько открыл шкафчик, но тот предательски скрипнул дверцей, и…

— Да что за такое! — Лера возмущенно ворвалась на кухню. — Опять! Как будто мало!

Она яростно захлопнула дверцу шкафчика, прямо перед носом деда.

— Да мне бы… сухарик, — прошелестел он, но как всегда не был услышан. Валерия, словно ураган, пронеслась по кухне, налила стакан воды и демонстративно вернулась в зал, к Константину и Кристине.

— Нет, я так больше не могу! — Лера судорожно искала среди пузырьков и скляночек серванта настой валерианы.

— Лерочка, ну, подожди, — обычно громкий баритон Константина стал мягче и тише. — Потерпи до завтра…

— Завтра! Завтра! Ты вечно завтраками кормишь! — мама Кристины залпом отхлебнула настойки, разведенной с водой. — Сил моих больше нет! — и Валерия, хлопнув дверью, скрылась в спальне.

Кристина с тревогой посмотрела на отца.

— Па-ап?

— Ничего, ничего, Кристиночка. Мама устала. Она поспит и утром снова будет веселой и бодрой. Давай-ка и мы, спа-а-а-ть. Завтра будет новый день и бабушка.

— Бабушка! — Кристина захлопала в ладоши, предвкушая поездку в деревню. — А можно я Мишку возьму?

— Можно, можно, — Константин погладил дочку по голове. –– И Мишку, и Машку, и даже Чичи.

— Я соберу Маше платья! — и девочка побежала в свою комнату, решая по дороге, брать вместе с плюшевым Мишкой и куклой Машей обезьянку Чичи или всё же не брать.

Дед вздохнул. Кристины не будет целый месяц. И поговорить не с кем будет. Так и останется один одинешенек. В своей собственной квартире. С кровными чужими людьми, которых даже язык не поворачивается назвать внуками. Ведь, по сути, Валерия, став женой Константина, влилась в семью как новый родственник деда. Но, кажется, приставка «пра» сказывается на отношениях не лучшим образом. Впрочем, он был прадедом лишь Кристине, но никак не её матери.

А может... Может, это квартирный вопрос так испортил современную молодёжь? Ради чего, спрашивается, воевал?

Дед сел у окна. Погода стремительно портилась. А это означало лишь одно — ночь пройдет с немецкими солдатами. Опять.

Утро было суматошным. Кристина скакала по комнатам, радостно визжа и обнимая то плюшевого медведя, то свою любимицу — куклу Машу. Лера пыталась ее при этом одеть. Константин то и дело подбегал к телефону, пытаясь вызвонить своего брата, чтобы узнать, как скоро он приедет за Кристиной.