Декабрьский снег

Глава 1. Прусский порог

Поместье фон Функ под Берлином, начало мая 1817 года

Май 1817 года выдался на удивление теплым. Под Берлином уже вовсю цвела сирень - густые кисти свисали с кустов у ограды, наполняя воздух сладковатым, чуть приторным ароматом. Липы только начали распускать молодую, ярко-зеленую листву, и в их прозрачной тени щебетали птицы, словно торопясь наговориться за долгий день. Каролина стояла у окна своей комнаты - если этот закуток на втором этаже с покосившимся переплетом рамы можно было назвать комнатой - и смотрела, как по проселочной дороге, огибающей высохший пруд, тащится телега, груженная прошлогодним сеном.

Все здесь было старым, усталым, дышало на ладан. И сама Каролина, если честно смотреть на вещи, тоже.

Она подошла к туалетному столику - единственному предмету мебели в этой комнате, который еще хранил следы былого достоинства. Темное дерево, инкрустированное перламутром, тонкие ножки, выточенные в виде львиных лап. Столик матери. Когда-то на нем стояли флаконы с духами из Парижа, крем для рук, присыпка. Теперь - почти ничего. Потемневшая серебряная пудреница, поломанная шпилька и пожелтевший листок с каллиграфической прописью: упражнения по французскому, которые она делала еще двенадцатилетней девочкой, когда верила, что в жизни будет больше, чем этот умирающий дом.

Каролина взяла маленькое ручное зеркальце - тоже материнское, в тяжелой оправе - и посмотрела на себя. Двадцать лет. Волосы пепельно-русые, разделенные прямым пробором и убранные в два аккуратных пучка по бокам - по-немецки, скромно, без кокетства, хотя ей хотелось распустить их по плечам, как в шестнадцать. Бледная кожа - бледнее, чем хотелось бы, без того здорового румянца, какой бывает у девушек, которые много гуляют и хорошо едят. А они с отцом в последние годы ели скудно.

Глаза были серо-голубыми, внимательными, с легкой грустью, которую она научилась прятать за ровной вежливой улыбкой. «У тебя умные глаза, Каролина», - говаривал отец, когда был в добром расположении духа. «Слишком умные для твоей участи», - добавлял он, и она не знала, комплимент это или горькая правда.

Последнее время - горькая правда.

Внизу, в бывшей столовой - теперь служившей и гостиной, и кабинетом, и всем сразу - барон Людвиг фон Функ сидел в своем любимом кресле у камина. Камин в мае не топили, но кресло оставалось его троном: обтянутое когда-то зеленым бархатом, оно теперь обросло лохмотьями, из-под которых торчала грубая мешковина, набитая конским волосом.

- Ты опять стоишь у окна, - сказал барон, не поднимая головы. Он читал письмо - тот самый официальный конверт с королевской печатью, который привезли нарочным три дня назад. - Сквозняк из этой рамы такой, что у тебя уши заложит.

- Здесь тепло, отец. На улице весна.

- Весна - не лето, в мае сквозняки еще вреднее. Иди сюда.

Каролина медленно спустилась по скрипучей лестнице - каждая ступенька жаловалась на ее шаги - и села на низкую скамеечку у кресла отца. Это было их привычное расположение: он в кресле, она у его ног, как в детстве. Но теперь в этом не было детской безмятежности. Теперь это была поза заговорщиков, двух людей, которые сообща решают, как дожить до следующего месяца.

- Ты видела список? - спросил барон, откладывая письмо.

Каролина кивнула. Список лежал на столике рядом с его креслом. На гербовой бумаге, с печатью, с длинным перечнем имен. Вверху было выведено изящным канцелярским почерком: «Список лиц, рекомендованных для сопровождения Ее Королевского Высочества принцессы Шарлотты Прусской в путешествии в Российскую империю».

Ее имя было где-то в середине. «Баронесса Каролина Вильгельмина фон Функ, двадцати лет, незамужняя. Знание языков: немецкий, французский, английский. Умение играть на фортепиано. Рекомендована фрейлиной фон Штайн».

Рекомендована. Это слово стоило барону последнего серебряного сервиза, подаренного фрейлине фон Штайн в качестве благодарности за ходатайство. Сервиз был фамильной реликвией, его подарил еще прапрадеду сам Фридрих Великий, и барон так переживал, расставаясь с ним, что не пил три дня - просто сидел и смотрел в стену.

- Это твой единственный шанс, Каролина, - сказал он, накрывая ее руку своей - большой, сухой, с желтыми ногтями, с въевшейся в кожу грязью, которую никаким мылом не отмыть. Он больше не был тем бароном фон Функ, который в 1806 году вел свой эскадрон в атаку под Йеной и был представлен королеве Луизе. Теперь он был старым разоренным дворянином, который по утрам сам ходит в хлев доить единственную козу. - Ты понимаешь это?

- Понимаю, отец.

Она понимала все слишком хорошо. Положение обедневшего прусского дворянства после наполеоновских войн было отчаянным. Кредитное учреждение, созданное в 1809 году, выдавало ссуды под залог имений, но эти ссуды лишь отсрочивали неизбежное - за ними следовали проценты, новые долги, новые закладные. Имение фон Функ было заложено и перезаложено так, что никто уже не мог разобраться, кому оно принадлежит по праву. Ясно было одно: не им.

У Каролины не было приданого. Не было ни гроша за душой. Ее единственное богатство - воспитание, образование, которое мать, покойная баронесса, дала ей с такой щедростью, будто предвидела, что ничего другого у дочери не будет. Каролина говорила по-французски с парижским прононсом (мать нанимала учителя-эмигранта), читала и писала по-английски, играла на фортепиано сонаты Бетховена и Моцарта, знала историю, географию, танцевала менуэт и вальс и могла просидеть за вышиванием шесть часов кряду, не поднимая головы. Все то, что требовалось от благородной девицы, если ей предстояло удачно выйти замуж.

Но чтобы удачно выйти замуж, нужно было приглашение на балы, нужно было появляться в обществе, нужно было иметь хотя бы скромный гардероб. А на это не было денег.

Оставалось одно: служба при дворе. Для такой, как она, - из обедневшей, но древней семьи, с безупречным воспитанием, но без гроша - место фрейлины было единственной возможностью не скатиться на дно.