Декан мертв, но это не точно

Пролог

Утро началось, как обычно, с будильника, который прозвенел не тогда, когда хотелось, а тогда, когда нужно. Я выключила его, полежала минуту, слушая, как за стенкой кашляет сестра и как по подоконнику шуршит ледяной дождь, и повернулась к маме. Она спала неглубоким, осторожным сном, будто боялась пошевелиться и разбудить собственную боль. На тумбочке — коробочки с таблетками, на спинке кровати — мягкий валик для упражнений, на стуле — тёплый халат, который мама терпеть не могла, но в нём легче переносила утренний озноб.

Я поднялась тихо, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие. На кухне включила чайник, бросила в мультиварку овсянку и, пока вода не согрелась, проверила список дел: аптека, поликлиника, позвонить в соцслужбу по поводу ходунков, загрузить новый ролик, отправить заявку на монетизацию в дополнительный фонд, купить диетическое печенье для Маши. Чек-лист выглядел бодро и по-деловому, но был похож на длинную вереницу маленьких мостиков, которые я должна успеть проскочить, пока под ногами не разошёлся лёд.

— Вер, ты уже встала? — спросила мама, когда я принесла ей воду и таблетки. Голос у неё был удивительно ясный для утра.
— Конечно. Добро пожаловать в прекрасный мир живых, — ответила я и помогла сесть. — Сегодня у нас зарядка, завтрак, небольшая лекция о вреде просмотра новостей и победные планы на реабилитацию.

Мама улыбнулась устало и виновато, как всегда, будто её боль — это моя прихоть, которую можно было не навязывать. После того, как её сбила машина, которой рулил пьяный мажор, прошло несколько лет. А мама только-только снова начинала ходить. Медленно и осторожно, но это был тот самый свет в конце тоннеля, который я очень долго ждала. Осталось совсем немного: поставить маму на ноги и избавить её от дурацкой привычки за всё извиняться. Последнее давалось тяжело и вызывало кучу раздражения.

Мы делали упражнения — медленно, осторожно, с паузами; я считала вслух, мама дышала, сглатывая боль и злилась на себя, что нога всё ещё не слушается как следует. Потом я помогла ей умыться, заплела волосы, застегнула халат. Наша утренняя церемония всегда заканчивалась одинаково: я приносила ей кофе в высокой кружке, включала радио с тихой музыкой и отодвигала шторы, чтобы впустить дневной свет, каким бы серым он ни был. Сегодня он был цветом хлорированной лужи, но мы сделали вид, что нас это устраивает.

— Маша не просыпалась? — спросила мама.
— Пока нет, — ответила я и заглянула в комнату сестры. Маша спала в позе морской звезды, уткнувшись носом в мягкого белого пса. Пса звали Лакомка; он был игрушкой, но жил у нас так давно, что стал членом семьи. Маша разговаривала с ним перед сном, делилась секретами и строго следила, чтобы Лакомка ел только воображаемые лакомства без сахара.

Когда Маша проснулась, мир в квартире стал громче и проще. Она обожала утро, потому что утром можно было выбирать цвета носков, а ещё потому, что я позволяла ей нажимать кнопки на чайнике. Маша смеялась, когда чайник «вдыхал» пар, и рассказывала мне длинную историю о том, как Лакомка спас целый город от злой лужи. История была логически сомнительной, но мне нравилось, как Маша строит фразы, выбирает слова и с какой гордостью произносит «экскаватор», хотя нам в быту экскаватор не пригодился бы даже в очень смелом ремонте.

Я накормила их обеих, проверила, чтобы мама не упрямилась с лекарствами, отослала несколько писем в фонд, где мы стояли в очереди на бесплатную реабилитацию, и получила стандартные ответы: «ожидайте», «мы с вами», «держитесь». Мы держались. Я нашла в телефоне три пропущенных звонка по рекламе в блоге и один от банка. Банку я не перезвонила — сперва нужно было доделать видео. Если выйдет хорошо, если зацепит, если алгоритм благословит мою иронию — хватит и на коммуналку, и на мамин новый курс массажа, и на Машины развивающие занятия с логопедом.

Честно говоря, я не собиралась становиться блогером. Просто однажды, возвращаясь вечером через старый парк, я увидела, как над полуразрушенной часовней разгорается бледная голубая дуга, почти как северное сияние, и сняла это на телефон. Видео набрало сотни тысяч просмотров, а комментарии разделились на два лагеря: «мошенница» и «нам нужна вторая часть». Я выбрала второй лагерь, потому что «мошенница» не оплачивает счета, а «вторая часть» — очень даже может.

Именно так появилась на свет «НекроВера». Я начала ходить по заброшенным местам, говорить в камеру с тем смехом, который спасает от страха. Потому что я знала, что страшно — это не когда на кладбище что-то шевелится, а когда тебе говорят стоимость курса реабилитации, и тебе надо придумать всё что угодно, лишь бы достать деньги.

К вечеру небо за окном стало тяжёлым и синеватым, как ушиб. Мама клевала носом над вязанием — прекрасное занятие для мелкой моторики, успокоения нервов и для того, чтобы почувствовать себя нужной. Маша укладывала Лакомку спать на аккуратно разровненной подушке и рассказывала ему шёпотом про чудесный город, где все лужи добрые. Я накинула куртку, проверила батарею пауэрбанка, положила в рюкзак штатив, фонарь, микрофон и маленький термос с чаем.

— Ты снова… туда? — спросила мама, делая вид, что не хочет вмешиваться.
— На часик, — сказала я. — Далеко не пойду. На окраину, к старому кладбищу. Там сеть иногда просыпается, и туман там красивый, честно. А если что — ты знаешь, где мой трекер, и у тебя код от чата модераторов.
— Вер, — мама посмотрела на меня серьёзно и с тревогой, — только обещай, что не полезешь в какие-нибудь дыры.
— Я вообще против дыр, — заверила я и улыбнулась. — Сегодня будет прогулочный выпуск. Лайт. Даже комаров почти нет, им на кладбище кусать некого.

Мы обе рассмеялись, и смех был тем самым крошечным мостиком, по которому я перешла к двери, не оглядываясь. Маша подбежала, обняла за талию, прижалась щекой и, как всегда, серьёзно сказала:
— Возвращайся вовремя. Лакомка не любит, когда ты опаздываешь.
— Лакомке передай, что я вернусь раньше, чем чайник скажет «пи», — пообещала я и поцеловала сестру в макушку.