Дело № 117.

Понедельник — день тяжелый.

Каждое утро начинается по-разному, но это утро определённо не задалось с самого начала. Битва с будильником была проиграна ещё до её начала, а коварный кот по кличке Черчиль решил внести свою лепту в моё пробуждение, похитив тапочек и носок.

«Ну что ж, денёк обещает быть весёлым», — подумала я, тяжело вздыхая.

Десять драгоценных минут, которые могли быть потрачены на чашечку ароматного кофе, ушли на поиски пропавших вещей. Кошачьи проказы не прекращались — Черч, поняв, что затевается неладное, спрятался под кроватью, решив переждать бурю.

В спешке собирая вещи, я совершила классическую ошибку — забыла ключи от машины на тумбочке. Пришлось возвращаться, попутно покормив обиженного кота, который, видимо, решил, что голодовка — это не его метод.

С ключом в руках и надеждой успеть вовремя, я села в машину. «Ну что ж, даже если опоздаю, ничего страшного — начальник мой дядя, максимум получу выговор», — утешала я себя, включая любимую песню.

Звонок подруге и коллеге Анютке с просьбой прикрыть меня перед начальством стал следующим пунктом в списке утренних дел. Но судьба, видимо, решила, что этого мало.

Пробки на МКАДе — это отдельная история, которая никогда не заканчивается. Проклиная всё на свете, я медленно, но верно продвигалась к месту назначения.

И вот, спустя час опоздания, я всё-таки добралась до работы. Неидеальное начало дня, но вполне типичное для понедельника.

Я толкнула тяжёлую дверь отдела и, стараясь не привлекать лишнего внимания, проскользнула внутрь. В помещении царила привычная утренняя суета: кто‑то громко обсуждал вчерашний рейд, кто‑то печатал отчёт, а дежурный офицер монотонно отвечал на звонки. Взгляд тут же наткнулся на дядю — Виталий Сергеевич стоял у доски с фотографиями и что‑то объяснял группе оперативников. Его строгий профиль, седые виски и напряжённая поза говорили о том, что дело серьёзное. Заметив меня, он нахмурился и жестом подозвал к себе.

— Ну и где тебя носило, Юля? — строго спросил он, понизив голос, чтобы не отвлекать остальных. В его тоне слышалось не столько раздражение, сколько беспокойство.

— Пробки на МКАДе, Виталя, — я виновато пожала плечами, чувствуя, как краснеют щёки. — Обещаю, такое больше не повторится.

Он вздохнул, окинул меня внимательным взглядом и, видимо, решив, что опоздание — не самая большая проблема сегодня, кивнул в сторону своего кабинета:

— Зайди ко мне. Есть дело. И на этот раз без опозданий.

Через пару минут я уже сидела напротив дяди за его массивным столом из тёмного дуба. Перед нами лежала папка с материалами — толстая, с потрёпанными краями, будто её уже не раз передавали из рук в руки. Виталий Сергеевич открыл её и разложил перед нами фотографии с места преступления.

— Покушение на убийство, — начал он. — Пострадавшая — двадцатипятилетняя Анна Смирнова. Её нашли сегодня утром в собственном доме. Всё вверх дном, повсюду следы крови и борьбы.

Я внимательно рассматривала снимки. На одном был запечатлён разгромленный холл: перевёрнутый столик, разбитая напольная ваза, раскиданные по полу фотографии из рамок — некоторые из них были порваны, будто в порыве ярости. На другом — коридор, где на паркетном полу виднелись тёмные пятна и следы обуви. Но самым жутким был кадр из ванной комнаты.

Анна лежала в наполненной водой ванне. Её руки были покрыты глубокими порезами, вокруг воды расплывались красные разводы. Рядом на краю ванны стояла пустая бутылка из‑под водки. На фотографии было видно, что кожа девушки бледная, почти прозрачная, а волосы прилипли к лицу.

Дом Анны располагался на окраине города, в тихом районе с частными владениями. Участок был огорожен невысоким забором, калитка оказалась не заперта — возможно, её оставили открытой намеренно или просто не успели закрыть.

— Официальная версия пока — попытка суицида, — продолжил дядя. — Но что‑то тут не сходится.

Я взяла фотографию с порезами на руках и вгляделась внимательнее. Потом достала из папки протокол осмотра места происшествия и быстро пробежалась по строкам, водя пальцем по бумаге.

— Вот, — я ткнула пальцем в строчку. — В отчёте сказано, что у неё повреждены сухожилия на обеих руках. Но это невозможно сделать самостоятельно. Если бы она порезала сухожилие на одной руке, вторая бы уже не слушалась — человек не способен контролировать движения так точно. Значит, кто‑то помог ей это сделать. Или, точнее, сделал это за неё.

Виталий Сергеевич одобрительно кивнул:

— Я тоже так подумал. Поэтому дело передали нам. Нужно выяснить, кто и зачем пытался её убить. И почему инсценировали суицид.

Он пододвинул ко мне ещё несколько документов:

— Камер наблюдения в том районе нет. Соседи ничего не видели и не слышали: дом стоит чуть в отдалении, участок обсажен деревьями. Криминалисты не нашли практически никаких улик: ни отпечатков, ни волос, ни волокон одежды. Следы обуви есть, но они, похоже, принадлежат самой Анне. И вот ещё что важно: дверь была закрыта, но не на замок. Защёлка сработала, но поворотный механизм не задействован. Получается, Анна точно закрывала дверь, когда возвращалась домой, но либо торопилась и не провернула ключ, либо машинально оставила её незапертой — по привычке или от усталости.

Я открыла папку и изучила схему дома, составленную криминалистами. На ней были отмечены ключевые точки: разбитое окно в подсобке (вероятно, инсценировка), следы грязи на полу, которые обрывались у входа в холл, и расположение предметов в комнатах. Рядом лежали результаты первичного анализа — заметки о том, что в доме не пропало ничего ценного: ноутбук, украшения, наличные остались на месте.

— Если дверь была закрыта, но не заперта, — задумчиво произнесла я, проводя пальцем по схеме, — это многое объясняет. Преступник мог просто толкнуть её и попасть внутрь. Но возникает вопрос: знал ли он об этой привычке Анны? Может, он наблюдал за ней какое‑то время, изучил распорядок дня, заметил, что она иногда забывает запереть дверь как следует? Или это случайность — кто‑то бродил по району и решил проверить, не оставлена ли дверь открытой?