Дело графини. Его невеста. Моя любовь

Часть I. Глава 1.

Вы когда-нибудь испытывали чувство легкой щекотки в животе накануне каких-либо событий? Это как пузырьки шампанского, которые настраивают на приятный подарок или день, или знакомство, а у меня так бывает перед важными событиями.

Я сидела на краю своей кровати, обитой мягким штофом цвета спелой сливы, и наблюдала, как горничная Маша осторожно, почти с благоговением, укладывала в открытый дорожный сундук только что привезенное из Петербурга бальное платье. Шелк цвета персиковой зари мягко шуршал, подчиняясь ее ловким, привычным движениям, и этот негромкий звук сливался с оживленным весенним гомоном, доносившимся через распахнутое окно из нашего сада в Липках, где под теплым апрельским солнцем уже вовсю щебетали вернувшиеся птицы и на клумбах у самого крыльца начинали раскрываться первые, еще не совсем уверенные тюльпаны.

Сегодняшний день был наполнен той особой, легкой и приятной суетой, которая неизменно предшествует в нашем доме большому семейному празднику, ровно через неделю моя младшая сестра Анна должна была окончательно вернуться из Смольного института благородных девиц. Не все родители так благоволили своим дочерям, как наши. Вместо десяти лет нахождения днем и ночью под неусыпным взором преподавателей и воспитательниц, мы с Аней до пятнадцати лет были на домашнем обучении и только последние три года обучались в Смольном. Но и здесь батюшка – за вознаграждение – добился того, чтобы сначала я, а теперь и Аня могли проживать в городе под надзором гувернантки. Мама уже больше месяца, с самой Масленицы, обсуждала с портнихой фасоны и отделку платьев для ее первого в жизни настоящего светского сезона, который должен был начаться летним балом в нашем же поместье.

Наконец я встала с кровати, ощущая под босыми ногами прохладную гладь вощеного паркета, и подошла к окну, положив ладони на тепловатое от солнца стекло. Мой взгляд невольно скользнул по знакомой прямой аллее, ведущей от парадного крыльца к озеру, где на чистой воде уже плавали первые листья кувшинок, а дальше, за аккуратными конюшнями и оранжереей, виднелась подъездная аллея к усадьбе.

Мое внимание привлек знакомый экипаж отца, запряженный парой вороных, подъезжающий к усадьбе, и это зрелище вызвало во мне привычное, спокойное чувство полного и незыблемого порядка в моем мире, где все было предсказуемо и надежно устроено.

Я повернулась от окна, накинула на плечи легкую шелковую шаль с кистями и вышла из комнаты, направляясь в большую гостиную, откуда доносился негромкий серебристый смех матери под мелодичный звон фарфоровой посуды, которую расставляла на низком столике перед диваном горничная Маша. Воздух в просторной, залитой солнцем комнате был густо и сладко пропитан ароматом свежеиспеченного миндального печенья, которое наша кухарка Фекла готовила только по самым особым случаям, и я подумала, что, вероятно, отец, вернувшись из своей очередной поездки в город, привез какое-нибудь новое, долгожданное приобретение для своей знаменитой коллекции русской живописи, раз в доме царила такая непринужденная, праздничная атмосфера.

– Папа уже дома, – улыбнулась мама. – Я распорядилась подавать обед через десять минут.

– Да, я видела, как он приехал, – отозвалась я. – Надеюсь, ему удалось выкупить тот натюрморт, о котором он мечтал?

Я уже сделала несколько шагов по мягкому ковру, намереваясь взять с подноса печенье, когда из прихожей донеслись незнакомые, резкие мужские голоса, звучавшие слишком громко и официально для обычного визита. В гостиную, торопливо шаркая, вбежал наш старый дворецкий Потапыч и его лицо, всегда такое невозмутимое и исполненное достоинства, теперь казалось странно бледным и напряженным. Он что-то быстро проговорил матери, склонившись к ее уху, но я не разобрала слов, потому что все мое внимание было приковано к фигурам, возникшим в дверном проеме следом за ним.

Это были двое господ в строгих темных сюртуках городского покроя. Один из них, постарше, с седыми бакенбардами и холодными, слегка навыкате глазами, держал в руках плотный портфель из потертой кожи, а его спутник, молодой и болезненно худощавый, нервно теребил края какого-то документа с большими красными сургучными печатями, свисавшими на шелковых шнурках. Побледневшая мама, сидевшая в кресле у камина, медленно поднялась к ним на встречу и ее легкое утреннее кисейное платье вдруг показалось мне неуместным и жалким перед этой незваной официальностью.

– Графиня, – раздался голос старшего из визитеров, сухой и лишенный всяких интонаций, – нам необходимо немедленно видеть вашего супруга, графа Сергея Петровича Мамонтова, по делу величайшей важности.

В его манере говорить, в том, как он выставил вперед подбородок, было что-то неоспоримое и угрожающее.