дело наследницы

Признание

Сэр Арчибальд Уитни сохранял ледяное самообладание, когда констебли выводили его из дома. Он не кричал, не угрожал, даже не удостоил нас последним взглядом. Только прямая спина, обтянутая дорогим сукном пальто, и мерный стук трости по ступеням. Человек, который десятилетиями чувствовал себя неуязвимым, уходил в руках правосудия с достоинством, какое обычно присуще лишь тем, кто еще верит, что его состояние и связи спасут его. Но я видел его глаза там, в коридоре, когда Риверс защелкнул наручники. В них промелькнул страх. Тот самый животный страх, который не спрятать ни за каким титулом.

Когда дверь закрылась и шаги стихли, в комнате повисла странная тишина. Виктория стояла у окна, закутавшись в мое пальто, и смотрела на улицу, где серый лондонский рассвет медленно разбавлял ночную мглу. Ее лицо было неподвижным, но я чувствовал волны эмоций, исходящие от нее. Эдвард Рот сидел на старом диване, обхватив голову руками. Его пистолет лежал на столе, теперь уже окончательно безопасный. Риверс стоял у двери, делая пометки в блокноте. Обычная полицейская рутина, но сейчас даже она казалась частью какого-то большого, почти театрального действа.

— Мне нужно в Хартфорд-Холл, — наконец произнесла Виктория, не оборачиваясь. — Документы спрятаны там. Без них показания против Уитни останутся только словами.

— Согласен, — кивнул Риверс. — Но нам нужен официальный ордер на обыск. Без него мы не сможем приобщить документы к делу.

— А если Уитни уже послал своих людей в особняк? — резко спросил Эдвард, поднимая голову. — Если они найдут тайник раньше нас?

Вопрос повис в воздухе. Я мысленно просчитал варианты. Уитни арестован, но его люди на свободе. Лилиан Монтгомери — предательница, но она не знает о тайнике. По крайней мере, Виктория сказала, что не знает. Сколько еще времени пройдет, прежде чем кто-то из прислуги, запуганный или подкупленный, откроет двери особняка для чужаков?

— Риск есть, — признал я. — Поэтому мы поедем сейчас. Без ордера. Как частные лица.

Риверс нахмурился.

— Кросс, это может поставить под удар все дело. Если документы будут изъяты без соблюдения процедуры, адвокаты Уитни разорвут обвинение в клочья.

— Тогда поезжай с нами, — предложил я. — Как свидетель. Ты инспектор полиции, твое присутствие при обнаружении документов придаст им легитимность. А формальный ордер получим позже, задним числом. Я знаю судью Холмса, он поможет.

Джеймс колебался лишь мгновение. Потом захлопнул блокнот и кивнул.

— Будь по-твоему. Но если что-то пойдет не так, я скажу, что действовал под твою ответственность.

— Как всегда, — усмехнулся я.

Мы вышли из дома на Бейкер-стрит вшестером: я, Виктория, Эдвард, Риверс и двое констеблей, которых Джеймс оставил для охраны. Лондон встречал нас промозглым утром, мокрыми мостовыми и первыми лучами солнца, которые робко пробивались сквозь облака. Город казался вымытым после ночного дождя, но я знал, что эта чистота обманчива. Под блестящей поверхностью луж пряталась грязь, накопившаяся за десятилетия.

Мой автомобиль нес нас через просыпающиеся улицы. Виктория сидела рядом со мной, и я чувствовал тепло ее плеча, хотя мы не касались друг друга. Эдвард и Риверс разместились сзади. Констебли остались на Бейкер-стрит — на случай, если люди Уитни вздумают вернуться. В машине царило молчание, но не то, что бывает между незнакомцами, а другое — когда слова уже не нужны, когда каждый погружен в свои мысли перед решающим моментом.

Я вспомнил, как все начиналось. Кабинет, заваленный папками, фотографии Виктории, разложенные на столе. Тогда она была для меня лишь именем, загадкой, объектом расследования. Я представлял ее холодной аристократкой, не знающей ничего, кроме роскоши. Но реальность, как всегда, оказалась сложнее. Эта женщина, сидящая сейчас в моей машине, была готова разрушить свою репутацию, свое имя, свою жизнь — ради правды. Ради справедливости, которую она не была обязана восстанавливать.

И еще я думал об Эдварде Роте. Человеке, который провел детство в приюте, а юность — в ненависти. Который готов был убить сестру, но остановился на краю. Который теперь смотрел на Викторию не как на врага, а как на... что? Я не мог подобрать слова. Может быть, как на семью. Ту самую, которой у него никогда не было.

Хартфорд-Холл вырос перед нами внезапно, словно призрак из тумана. Огромный особняк, величественный и мрачный, с островерхими башенками и стрельчатыми окнами, за которыми, как мне всегда казалось, прячутся тайны. Сейчас, в утреннем свете, он выглядел не менее зловеще. Парадные ворота были заперты, и возле них стоял автомобиль, который я не узнал. Черный «Даймлер» с тонированными стеклами.

— Остановитесь здесь, — скомандовал я, и машина замерла у обочины, скрытая живой изгородью.

— Кто это? — тихо спросила Виктория.

Я присмотрелся. Из автомобиля вышел человек в темном пальто и шляпе, надвинутой низко на лицо. Он подошел к воротам, что-то сказал в переговорное устройство. Ворота начали медленно открываться.

— Один из людей Уитни, — прошептал Эдвард. — Я видел его в доке. Он был среди тех, кто стрелял.

— Значит, они опередили нас, — сквозь зубы процедил Риверс.

— Нет, — Виктория вдруг оживилась. — Я знаю другой вход. Через оранжерею, где я встречалась с Лилиан. Там есть дверь, ведущая прямо в библиотеку. О ней знают только члены семьи.

— Лилиан тоже знает, — мрачно заметил я.

— Но она не знает, что я знаю о ее предательстве, — возразила Виктория, и в ее голосе прозвучала сталь. — Если она еще в доме, она не ожидает, что мы придем через оранжерею.

Я кивнул. План был рискованным, но ничего лучше у нас не было.

Мы оставили машину за изгородью и двинулись в обход, через старый сад. Эдвард шел впереди, показывая дорогу. Он действительно знал эти места — видимо, долгие часы, проведенные в наблюдениях за домом отца, не прошли даром. Мы пробирались сквозь мокрые кусты рододендронов, хлюпая по размокшей земле, и с каждой минутой я все острее чувствовал приближение развязки.