Дело не в кофе

Глава 21 Магия правды

Сегодня воскресенье, и я официально объявляю его днём генеральной уборки. В квартире, в голове и, если повезёт, в чувствах.

Хватит с меня попыток наладить личную жизнь, давно пора навести порядок во всём. Но… до личного мы постепенно дойдём, и обязательно всё скажем Денису, пока не стоит спешить.

Половину дня мою, чищу, оттираю, пока даже зеркала не начинают отражать меня с осторожностью — вдруг снова сорвусь на самоанализ.

Пылесос — мой новый психотерапевт. Он не перебивает, не осуждает, и, если судить по звуку, очень вовлечён в мои внутренние драмы.

Пока руки заняты, вроде и мысли при деле.

Когда, наконец, всё блестит и пахнет цитрусами, я сажусь на кухне с чашкой чая и понимаю: стало чище, но не легче.

Внутри всё та же тоска, которую не вымыть и не выдраить ничем.

Сижу, словно меня выключили. На кухне снова тихо. Только капли лениво стекают по стенке пустой кружки.
Слежу за их движением и ловлю себя на мысли, что скучаю, скучаю и снова скучаю. За одним конкретным человеком.
И тут же раздражаюсь — на себя и на то, что сердце не читает инструкции о том, как себя вести, когда хозяйка уже ни на что не надеется.

Динь-дон.

Я вздрагиваю и подскакиваю на стуле.
Звонок в домофон — такой обыденный звук, а мозг почему-то решает, что это сигнал тревоги.
Даже воздух становится густым, как перед грозой.

Беру трубку.
— Можно войти? — спрашивает Петров.
Голос чуть хриплый, будто он забыл, что такое вода, вежливость и разговор без подтекста.

Открываю, выглядываю в подъезд. Двери лифта открываются и из них появляется… Петров. Или нет.

Если б не серьёзный взгляд, не узнала бы его в этом образе.

Без костюма-тройки, без галстука, без той ледяной ауры, от которой обычно хочется завернуться в плед и сказать «давайте не сегодня».

На нем потертые джинсы и тонкая рубашка цвета морской волны — явно из бутика, но помятая так, будто он её только что купил и надел. Яркая оранжевая куртка с чёрными молниями расстегнута до середины. Волосы торчат в разные стороны, создавая «творческий беспорядок».

Можно было бы сострить, что это похоже на косплей под Дениса — тот тоже предпочитает светлые куртки и торчащие вихры… если бы не глаза.
Они кажутся огромными на осунувшемся лице. И тени под ними такие, будто он неделю прожил только на «честном кофе» без сна и отдыха.

Молча отступаю в сторону от двери.
Он заходит, вешает куртку, разувается, и я приглашающе киваю в сторону кухни.

Виктор проходит осторожно, оглядываясь по сторонам, и останавливается у стола.
Обычно он уверенно вламывается в пространство — а сейчас... выглядит так, словно боится задеть воздух.

— Я давно не был в таких квартирах. Как тут… красиво.

Понятно. Маленькая кухня, крошечная прихожая — вот что смутило великого олигарха. И только вежливость не позволяет обозвать мой уголок подходящими эпитетами.

— За просмотр экзотики денег не берём! — бодро выпаливаю я, чтобы скрыть внутреннюю дрожь от которой уже ощутимо потряхивает.

Наконец он садится и проводит ладонью по лицу, будто стирает усталость. Но она никуда не исчезает.
— Между нами есть связь.
Я поднимаю бровь, сажусь напротив.
— Конечно, есть. Мы партнёры, коллеги, два фанатика дедлайнов, — пытаюсь иронизировать.

Он усмехается краешком губ.
— Не та связь. Магическая.
Говорит спокойно, но я чувствую, за спокойствием есть что-то тонкое, чему пока не могу дать определение.

Сначала он рассказывает сухо, по-деловому:
о том, что между нами возникла связь;
о том, что во время Переговоров я направляла магию примирения, а он — магию правды, чтобы сделать очевидными магические действия Кассиана;
о том, как наши потоки пересеклись, смешались, и в результате возникла эта связь, так что мы теперь слышим друг друга — не ушами, а чем-то глубже.

Слушаю, как бы со стороны. Понимаю слова, но не смысл.

Петров делает паузу и добавляет:
— Когда ты была в больнице, я чувствовал твою боль. Настоящую. Не метафорическую. — Его голос вдруг спотыкается. — Я не мог работать, не мог спать. А когда ты проснулась, ощутил это как сигнал из пространства. И приехал.

Я невольно опускаю взгляд. Чувствовал боль. А потом приехал, чтобы уехать. После моей пощечины. Интересно, а мысли мои он тоже тогда чувствовал? Как это работает вообще?

В ужасе молчу.

— Потом я поехал к учителю, пытался узнать, как это снять. Учитель сказал — никак. Пока. Таких случаев раньше не было.

— Так вы всё-таки маг… — выдавливаю из себя я. — Как вы скрывали это так долго?

— Давай без «вы»! — выдыхает он как-то слишком рвано. Я бы сказала, что это не Виктор Петров, если бы не слышала сейчас его голос.

— Маг. Скрывал. Были знакомые, они научили. Иначе бы не выжил. Но сейчас не об этом.

Он делает паузу, словно ищет формулировку.
— Учитель считает, что такие связи раньше не фиксировались. Мы попробовали разобрать её на составляющие в теории и немного на практике. Последнее было болезненно.

Петров морщится. И я только теперь понимаю, почему он выглядит осунувшимся.

— И… есть одна особенность.
— Какая?

Он поднимает глаза. Зависаю, потому что сегодня у них другой цвет. Кажется, рубашка оттеняет привычный серо-синий цвет и меняет на… лазурно-зеленый.

— Мы теперь не можем врать друг другу, — выдыхает он.

Я вздрагиваю.
— Звучит как угроза, — замечаю почти шепотом.
— Это — факт. Одна из составляющих связи — моя магия правды.

Тишина становится гуще воздуха.
Я стараюсь выглядеть невозмутимо, но где-то в груди растёт паника.
Потому что внезапно понимаю: вот теперь точно никаких запасных дверей нет. Никаких оправданий, никаких красивых фраз.

Хочется сказать: «бред», «не может быть», «я этого не просила». Но слова не выходят — будто горло замкнуло.

Он продолжает:
— Я не сразу понял, что та боль — это от тебя. Думал — мой стресс, перегруз. Но когда ты очнулась… боль исчезла. И стало тихо. Очень тихо.