Дело о нас

Глава 1

В которой Вероника возвращается в строй, а Кострома встречает её серым небом

Три года старший следователь Вероника Орловская видела кровь только тогда, когда ее сын разбивал коленку на детской площадке. Сегодня эта мирная жизнь официально заканчивалась.

Она открыла глаза за минуту до будильника. Внутренний таймер сработал безошибочно.

Сентябрь в Костроме в этом году выдался честным — серым, влажным, без ложных надежд на бабье лето. За окном светало с такой неохотой, будто городу тоже не хотелось просыпаться.

Вероника лежала, глядя в потолок. Старая лепнина с паутиной трещин напоминала о том, что этот дом у Торговых рядов пережил революцию, перестройку и дефолт. А значит, переживет и её развод, и возвращение в строй. Квартира пахла чуть сырой штукатуркой и сдобой из пекарни внизу — убаюкивающий запах нормальной человеческой жизни. Жизни, в которой у нее теперь был свой крошечный уцелевший батальон: трехлетний Гриша и мама.

Вера Павловна перебралась к дочери с одной сумкой прошлым ноябрем, когда её новенький коттедж в Заволжье вспыхнул и сгорел дотла. Суды со строителями тянулись до сих пор, но бывший завуч приняла потерю с пугающим стоицизмом истинного педагога. Только вот от запаха горелой спички до сих пор вздрагивала.

Вероника решительно откинула одеяло.

Всё. Сегодня.

Первый рабочий день после трех лет подгузников, пюре из брокколи и вдумчивого просмотра «Лунтика». И первый день Гриши в садике. Неизвестно, кому из них двоих сейчас было страшнее.

На кухне царили тепло и армейский порядок. Вера Павловна резала батон — аккуратными, миллиметр к миллиметру, ломтиками. В свои шестьдесят четыре она держала спину так, будто в правой руке у неё все еще была указка, а перед ней сидел провинившийся 10 «Б». Но взгляд поверх очков, брошенный на дочь, был теплым.

— Ты рано, — заметила она, не прекращая своего медитативного занятия.

— Мандраж, мамуль.

— Брось. Работа не волк, в лес не убежит. — Вера Павловна намазала масло на хлеб. — Тем более твоя работа сама кого хочешь в лес увезет. Жулики за три года никуда не делись, только новые подросли.

Гриша сидел за столом в пижаме с экскаваторами и сосредоточенно жевал бутерброд, держа его обеими руками. Крошки предательски сыпались на свежевымытый пол, разбивая в пух и прах бабушкин идеальный порядок.

— А в садике суп дадут? — деловито поинтересовался сын.

— Дадут, — кивнула Вероника, целуя его в макушку. От Гриши пахло сладким сном и печеньем. Самый лучший запах на свете для любящей мамы.

— С ти-кад-ельками?

— С чем повезет, командир.

— А баба там будет?

— Нет. Воспитательница будет. Анна Николаевна.

— Жалко, — тяжело вздохнул Гриша, отправляя в рот остатки батона. — Я с бабой хочу.

Вера Павловна улыбнулась уголками губ и поставила перед дочерью чашку крепкого, обжигающего чая.

— В общем так, — сказала мама тоном, не терпящим возражений. — Я его отведу сама. Не спорь. Тебе сегодня дергаться нельзя, тебе в кабинете лицо держать надо.

— Мам, я хотела сама! Первый раз всё-таки, адаптация...

— Ника, — Вера Павловна села напротив и посмотрела на дочь поверх очков. — Ты три года была матерью в режиме «двадцать четыре на семь». Сегодня ты возвращаешься в профессию. Сделай одолжение, дай мне побыть нормальной бабушкой. Я отведу, помогу переодеться, смахну слезу и уйду. А ты спокойно накрась ресницы и иди ловить своих бандитов.

Вероника с сомнением посмотрела на мать.

— Ты уверена? Там с утра суматоха, дети ревут, родители в панике...

— Тоже мне, шекспировская трагедия. Оставь эти страхи кисейным барышням, — хмыкнула бывший завуч. — Я тридцать пять лет в школе отработала. После общения с комиссиями из районо и родительских собраний в девятом классе, меня ревущими трехлетками не прошибешь. Заберу после обеда, до тихого часа. Погуляем в парке, уток покормим. Пей чай, Ника. Остынет.

Вероника сделала глоток. Чай был идеальным.

Впереди её ждали сырое костромское утро, забытые за три года запахи РОВД, кипы бумаг и совершенно новая жизнь.

И почему-то интуиция — та самая, профессиональная следовательская чуйка, не заржавевшая даже в декрете, — тихо царапала изнутри, предупреждая: этот день подкинет ей не только старые висяки.

Гриша допил чай, вытер губы рукавом пижамы, с важным видом сполз со стула и пошлепал в коридор, решительно таща за собой пластиковый самосвал.

— Мам, ты вечером придешь? — крикнул он оттуда.

— Приду, сынок.

— Всех победишь? А ты бандитов сразу из пистолета пиф-паф, или сначала в угол поставишь?

Вероника поперхнулась чаем. Вера Павловна покачала головой:

— Святая простота, — тепло усмехнулась бывший завуч, забирая со стола чашку. — Жаль, что в Уголовном кодексе не предусмотрено наказание «поставить в угол и лишить компота». Преступность бы в стране сразу пошла на спад.

Форма висела в шкафу. Синяя, строгая, немного чужая.

Вероника застегнула пуговицы, критично разглядывая себя. За три года декрета она ничуть не расплылась, наоборот — бессонные ночи и беготня за Гришей вылепили из нее по-девичьи хрупкую, стройную фигуру. В свои двадцать семь она обладала теми самыми пропорциями, которым тайно завидуют: узкая талия и неожиданно пышная грудь, на которой форменная рубашка сейчас застегнулась с предательским натяжением. Эта анатомическая деталь вечно лишала её образ должной протокольной суровости. Выглядела она скорее как студентка-практикантка — если бы не внимательный, потяжелевший взгляд.

Из высокого зеркала на дверце старого шкафа на неё смотрела старший лейтенант юстиции Соколовская.

В девичестве — Ястребова.

«Сплошной орнитологический парк, а не жизнь», — подумала она, поправляя погон.

Муж исчез из её жизни два года назад — так же внезапно, как и появилась их семья. Илья был её одноклассником, за которого она выскочила замуж спонтанно, в каком-то отчаянном порыве. Выскочила назло. Чтобы перечеркнуть прошлое, заглушить саднящую боль от совершенно других, настоящих чувств и доказать, что может жить дальше. Попытка вышибить клин клином с треском провалилась, но зато у нее остался Гришка. А бывший благополучно растворился в тумане, оставив ей сына и свою фамилию. Менять её обратно на девичью Вероника пока не стала — слишком много возни с документами, да и сын — Соколовский.