Демиург

Пролог

Пальцы касаются клавиш почти с нежностью, с глубинным трепетом извлекают звуки из старого синтезатора. Кожу приятно холодит гладкий пластик. Он упруго скользит, подчиняясь движениям рук. Чёрно-белые клавиши совершают свой гипнотический танец, покорный математически чётко выверенной структуре гармонии. Она не устаёт удивлять играющего своим бесконечным количеством вариантов, словно призванных описать каждую созданную в этой вселенной судьбу и её исключительную уникальность.

Сердце в живом теле бьётся ровно, задавая ритм незримым метрономом, подсказывая ноты, направляя, сплетая стройную вязь новорождённого мотива. Музыка льётся легко. Она рассказывает новую, ещё не случившуюся историю, которую хочется наполнить жизнью и смыслом. Он закрывает глаза, медленно впитывая всем телом только что созданную им мелодию.

За спиной ночь в той самой своей точке, когда Тьма наиболее глубока. Она втекает в окно и клубится по углам комнаты. Он видит её пульсацию даже сквозь прикрытые веки. Он чувствует её, будучи примерным сыном и частью её всеобъемлющего потока. Бесстрастная, молчаливая сила, свободная от эмоций и желаний, она питает его и, преломляясь в его сознании словно в призме, всегда превращается в неудержимую мощь ярости и стремления уничтожать.

Как бы ни были уникальны судьбы и жизни этого мира, для него они — лишь доступная возможность утолить вечный терзающий голод. Он мог бы дотянуться до каждого из них и, стиснув в невидимых пальцах трепещущие сердца, оборвать их жизни и выпить души одну за другой.

Но вместо этого его пальцы бегают по чёрным и белым клавишам, создавая чарующую последовательность звуков.

Иногда он задаётся вопросом: кто же источник этой непреодолимой тяги к разрушению: бесстрастная Тьма, что питает его своей силой, или он сам, направляющий эту силу?

Знал бы этот бедный глупый мирок, как близок он к гибели, и что руки, способные превратить его в пыль, сейчас чередуют минорные и мажорные аккорды на старом синтезаторе.

Он понимает, что может это сделать в любой момент, но тянет время. Не сегодня. Возможно, завтра. Мелодия не готова…

Тьма вздрагивает — ещё одно живое сердце появляется у него за спиной. Чуждое существо, не принадлежащее этому миру, нарушает порядок вещей. Чей-то взгляд осмеливается потревожить процесс творения.

— Выходи уже, — ворчит он сквозь зубы, продолжая наигрывать мелодию.

— Мессир, — слышится робкий голос.

Он поворачивает голову. Из темноты появляются две красные точки горящих глаз уродливой Горгульи. Она ковыляет к его ногам, волоча по полу перепончатые крылья.

— Мессир, — на этот раз в её голосе можно услышать подобие радости. Пасть растягивается в жуткую ухмылку, обнажая острые клыки.

— Что тебе? — музыка становится быстрее и жёстче, и он с раздражением чувствует, что этот визит может испортить ему настроение.

Горгулья запрыгивает на стол, переминается с ноги на ногу. Видно, что свою речь она готовила давно и, наконец, набралась смелости.

— Вы так долго в этом мире, — бормочет она. — Ваш человеческий облик выглядит так беззащитно и совсем не устрашающе.

— С каких пор тебя волнует внешность? — усмехается он, попутно рисуя в воображении параллельную скрипичную партию.

— Вы разрушали и поглощали целые миры. Вас боялись вселенные и падали ниц. А что теперь?

— Что теперь? — он улыбается в ответ.

— Но вам нужна сила, нужен Свет! — Горгулья гневно машет когтистыми лапами.

Свет – вот уж о чём ему нет нужды напоминать. Люди зовут этот свет Душой. Изысканное лакомство, субстанция, способная утолить любой безграничный голод. Он никогда не сможет забыть то, как голод заставлял его уничтожать целые миры, выпивать залпом миллионы душ, только чтобы наполнить себя этим неуловимым ощущением жизни.

— Вы наводили ужас, а сейчас стали таким … белым и пушистым, — продолжает Горгулья, осмелев на молчание хозяина.

— Белым и пушистым? — отзывается он и взмахивает рукой.

Тело Горгульи сжимается на миг, меняет форму, становясь более округлым, и начинает быстро обрастать серебристой шерстью. Перепончатые крылья исчезают, бугристые лапы и уши втягиваются, а позади вырастает пушистый хвост. Завершив перевоплощение, Горгулья становится жемчужно-белым лохматым Котом с синими глазами.

— Что?! — Кот плюхается на зад, рассматривая свои мягкие лапы. — Кот? Вы серьёзно?! Как же мне теперь наводить ужас и пугать? — он смотрит на хозяина своими небесного цвета глазами, моргая и щурясь, от чего белые вибриссы дрожат на прелестной мордочке.

— Наводи нежность и умиляй, — он улыбается, довольный своей внезапной шалостью. — Ты привыкнешь. Коты мне нравятся больше, чем гоблины с крыльями летучей мыши.

— Крылья! — восклицает Кот. — Как же я теперь буду летать?

Хозяин вздыхает и кивает головой, у кота-горгульи тут же вырастают два небольших крылышка, покрытых короткой мягкой шёрсткой.

— Прекрасно, — ворчит Кот, но поймав колючий взгляд, замолкает.

— Это всё, что ты хотел? Напомнить мне о моём могуществе и бездарно потраченном времени? — Мелодия становится сбивчивой. Он уже потерял нить, и теперь не может вернуться к прежней гармонии.

— Мессир, солнце этого мира ревниво, — говорит Кот. — Если оно заметит вас… Вам нужно вернуться. Столько новых миров родилось, столько можно обратить в прах и съесть! Вы обретёте прежнюю силу!

— Я не вернусь, — резко отвечает он и только сейчас понимает, что решение уже принято.

— Воля ваша, мессир, но…

— Моя! — отрезает он. — Моя воля! — и вместе с этим обрывается мелодия.

Он поднимается со стула, чувствуя за спиной забытую тяжесть собственных крыльев. Его истинная сущность, сущность Тёмного Демиурга, проявляется откликом на этого нежданного визитёра, на воспоминания, на проснувшийся вечный голод, задремавший было под небом этого странного мирка. Впрочем, Демиург может обманывать себя сколь угодно — голод никогда не спит, и этот мир каждую секунду балансирует на грани гибели, пока Демиург пребывает здесь. Он хмурится, ведёт плечами и прячет оперение под маску хрупкой плоти.