Демон и его Ведьма

Глава 1. Скандал

Дверь в кабинет ректора распахнулась с такой силой, что хрустальные шары на полках задрожали, угрожая сорваться вниз, а древние фолианты в дубовых шкафах зашелестели страницами, будто встревоженные птицы, готовые взметнуться в воздух от неожиданного вторжения.

Я не собиралась извиняться. Не в этот раз. Не после всего, что произошло. И уж точно не намерена была выслушивать очередную нравоучительную лекцию о дисциплине, долге и «подобающем поведении юной леди». Как будто я когда-либо была леди в глазах нашего “глубокоуважаемого” ректора.

Казимир Чернов поднял голову от бумаг. Медленно, словно у него была вечность, чтобы оценить мое вторжение. Его пальцы, длинные и бледные, все еще сжимали перо. Его глаза — холодные, как лезвие, — медленно скользнули по мне, от растрепанных волос до сжатых в кулаки пальцев.

— Мисс Верес, — произнес он слишком спокойно, растягивая слова, будто разговаривал с непослушным ребенком.

Голос его был гладким, как отполированный лед, но я знала — под этой холодной поверхностью клокотало раздражение. Он ненавидел, когда его планы нарушали.

— Вы, кажется, забыли, что в этой академии существуют правила.

Пальцы его лежали на столе, белые и неподвижные, как мраморные. Но я видела, как напряглись сухожилия на тыльной стороне ладони. Он сжимал кулаки. Скрыто. Расчетливо.

— Правила? — Я заставила себя не дрожать, но голос уже звенел, как натянутая струна.

Шагнула ближе. Запах пергамента, чернил и чего-то еще — горького, как полынь, — ударил в нос.

— Вы хотите поговорить о правилах? Тогда объясните, почему в библиотеке исчезают студенты, а вы делаете вид, что ничего не происходит?

Тень пробежала по его лицу.

Не моргнув, он медленно поднялся. И вдруг кабинет, огромный, с высокими потолками, показался мне тесным.

Он был выше меня на голову, но я не отступила. Не могла.

— Вы лезете не в свое дело, — прошипел он.

Глаза его потемнели. Словно зрачки вобрали в себя весь свет из комнаты.

— Мое дело — это труп Ники Сорокиной в подвале! — Голос сорвался, превратившись в хрип.

Я вытащила из кармана смятый листок — зарисовку тех самых символов, что неделями являлись мне в кошмарах. Тех самых, что были вырезаны у Ники на груди.

— Она не первая. И не последняя. — Я швырнула рисунок на стол. — Вы знали. И молчали. И почему ее нашли с теми же символами, что и в моих снах!

Он резко шагнул ко мне, и мир сузился до этого движения.

Пространство между нами исчезло в один миг. Его рука с длинными, тонкими пальцами вцепилась в мое запястье, и кожа под его прикосновением вспыхнула — будто его пальцы оставляли на ней невидимые ожоги.

— Какие сны? — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучало что-то кроме холодного расчета.

Я дернулась, пытаясь вырваться, но его хватка сжалась еще сильнее, почти до боли. Его ногти впились в кожу, и я почувствовала, как под ними проступает горячая, живая дрожь.

Он боялся.

— Я вижу тебя в них, — выдохнула я, заставляя каждое слово звучать четко, как удар клинка.

Глаза его расширились. Зрачки — черные, бездонные — вобрали в себя весь свет.

— Вижу, как ты стоишь над алтарем. Вижу кровь. Вижу...

Его пальцы вдруг дрогнули.

— Врешь.

Но в этом слове не было уверенности. Оно треснуло, как тонкий лед.

Я оскалилась:

— Проверь.

Он втянул воздух — резко, с присвистом, будто собирался что-то сказать… И вдруг рывком притянул меня ближе, прижав к своей груди. Его дыхание — горячее, с привкусом полыни и чего-то металлического — обожгло мои губы.

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься, — прошептал он, и в его голосе вдруг прорвалось что-то почти человеческое.

И в этот момент дверь распахнулась с грохотом, будто сама судьба ворвалась в кабинет.

На пороге стоял декан Светозаров, бледный, как мел, с лицом, застывшим в немой гримасе ужаса. Его тонкие губы дрожали, а пальцы судорожно сжимали папку с бумагами, отчего пергаментный лист выскользнул и медленно закружился в воздухе, словно раненая птица.

— Казимир Владимирович… — его голос сорвался на полутоне, будто он забыл, что хотел сказать.

Чернов отпрянул от меня так резко, словно коснулся раскаленного металла. Его пальцы разжались, и я едва удержала равновесие, чувствуя, как на запястье остаются четкие багровые отпечатки его ногтей.

— Выйдите.

Это прозвучало как приказ, но в голосе ректора впервые слышались сдержанные ноты паники.

Но было поздно.

Светозаров не двигался. Его взгляд метнулся от меня к Чернову, к смятому листу с символами на столе, к моему покрасневшему запястью — и в его глазах вспыхнуло немое понимание. За спиной декана в коридоре уже слышались торопливые шаги. Чьи-то голоса.

Скандал начался.